Чтение онлайн

Лену положили в то же здание в Красногорском госпитале, в то же отделение, на тот же этаж, где лежала моя мама. Чуть ли не в ту же палату. Я вокруг госпиталя кругами ходила, потом Трушкину сказала: «Леня, я не могу здесь находиться, я уезжаю, я артистка никудышная, я не сыграю. Не смогу показать, что у нее все в порядке.» Мы созванивались каждый день. Последний раз я с ней разговаривала за полдня до ее смерти. Утром мы поговорили, а вечером ее не стало.

У нее оказалась онкология в последней стадии, вероятно поездка в Австралию и работа на льду как-то спровоцировали ускорение процесса. Потом только я вспомнила, что ведь обратила внимание на то, что она сильно устает.

Она сгорела за те же шесть недель, что и моя мама. Она позвонила в Лос-Анджелес, когда я обратно вернулась, и говорит: «Ира, я тебя очень прошу, посмотри за Энджел, пока я не поправлюсь». Ее родители и прежде хотели, чтобы я стала ее тренером, но, скажу честно, мне не хотелось с ней работать. Я ее знала давно, очень капризная девочка. С ней нелегко. Я могла ей что-то подсказать, но не настолько, чтобы называться ее основным тренером. Тем более я все больше и все чаще стала поглядывать в сторону Москвы.

Рождение Сашки, можно сказать, чудо. Трудности его появления на свет не связаны со спортом, они в особенностях моего организма. Мне изначально врачи сказали, что детей у меня никогда не будет. Тем более после осложнений с кровью. Восемь месяцев я лежала на сохранении и весь этот срок честно вылежала в койке. Когда меня уже везли на операцию, Лидия Павловна Бакулева, которая и оперировала, и вела меня все это время, наклонившись ко мне, очень тихо сказала: «Ира, если это будет проблемный ребенок, ты его не увидишь». То есть я до последнего не знала, чем все это кончится. Пока мне Сашку не показали.

Ребенок оказался совсем не проблемный, проблем было больше, наверное, в нас самих. Подозревая, что может случиться всякое, я, чтобы не сглазить, на всякий случай ничего о родах не читала. Хотя в Институте физкультуры мы анатомию изучали. Когда мне первый раз принесли сына, я его по головке глажу и вдруг понимаю, что в голове дырка и через нее я чувствую, как бьется его сердечко. О том, что это родничок, я в тот момент не догадалась, мозги совершенно отключились, я сижу в ужасе и не двигаюсь. Через сутки после операции я получила осложнение, и меня кололи антибиотиками. Естественно, какое-то время кормить ребенка я не могла. Мне его приносили, чтобы я с ним поиграла. Но в ту первую встречу с ним мне его так жалко стало. Думаю: ну вот, родила — в голове дырка. Я его отдала, а у самой жуткое состояние, не знаю: делиться своим открытием или не делиться? Зашла к соседке по боксу и у нее на столе увидела книгу, где все объяснялось. Взяла, прочла и только после этого успокоилась, что ребеночек у меня нормальный.

Рождение сына стало для меня громадным событием. В тот день, когда я собиралась домой (а выписывалась я шестого марта), в роддом приехала толпа корреспондентов. Чтобы не создавать ажиотаж, заведующая роддомом приказала перекрыть все входы и выходы. У меня на глазах уносят ребенка, я закрыта в отделении, и про меня забыли. Ребенка торжественно понесли показывать камерам, а про меня никто не вспомнил! Я кричу: выпустите меня! Но было сказано — закрыть все двери, чтобы роженицы никуда не бегали.

Саша родился 23 февраля 1978 года. Он довольно долго считал, что в честь его дня рождения на улице вывешивают флаги и устраивают салют.

Сашка родился очень крепенький. Честно говоря, мне было без разницы, кто у меня — мальчик или девочка. Я просто была счастлива, что у меня ребенок! Как ни странно, для меня рождение ребенка оказалось переходом к совершенно иной мотивации в жизни. После того как мы выиграли свой десятый чемпионат мира, выяснилось, что Центральному спортивному клубу армии наша пара особенно не нужна, да и у Госкомспорта средств на нашу подготовку нет. Но теперь в моей жизни появилось такое, что меня держало, что постоянно напоминало: мне есть чем заниматься и к чему приложить свои силы.

Наступил день, когда мы поехали на первую тренировку. Я сначала решила побегать кроссы, потом выйти на лед. Начать потихоньку и не спеша. Именно так мы тренировались в первые месяцы. Я, честно говоря, не очень задумывалась, вернусь ли в большой спорт. Мы уезжали на первый сбор, был конец июля. Я Сашу помыла, покормила, во все чистенькое одела и оставила маме и сестре. Такой он хорошенький лежал в коляске. Мы отъезжаем, они вышли нас проводить. Мама держит Сашку на руках. Одежонки для него прислали друзья со всего мира, причем такой, какой в стране ни у кого не было, и на руках у мамы он просто беби с рекламы. Я им рукой машу и понимаю, что в чем-то своего сына предаю.

Мы начали тренироваться, но присутствие ребенка в доме накладывало отпечаток на работу — естественно, в любую свободную минуту мы бежали со льда. Татьяна и Жора понимали, что возраст у нас не юный, к тому же еще появился ребенок. Теперь мы уже несколько иначе готовились. Даже с Олимпиады, как только откатались, сразу же улетели вместе с неудачниками Игр. У нас всегда победители летели отдельным самолетом, а те, кто не очень хорошо выступил, улетали чуть раньше. Мы сели в самолет с хоккеистами, проигравшими американцам финал. Только так мы успевали попасть в Москву 23 февраля, в день, когда Сашке исполнялся годик.

Сашка маленьким был очень смешной и трогательный. Вокруг него всегда кружилось много людей, ему уделялось много внимания, рос он в полном обожании.

Когда он пошел первого сентября в школу, мы в шесть рук пытались на него надеть нашу советскую школьную форму и застегнуть форменные штаны на все пуговки. Так как он сын знаменитых родителей, ему дали колокольчик, чтобы он возвестил звонком начало учебного года. Школа напротив, через дорогу. Но он идти туда категорически не хотел: полный нос соплей, к тому же совершенно не проснувшийся. И единственное, что он родил в то утро — это фразу, что он хорошо учиться все равно не будет. Он так мне и сказал: «Я предупреждаю тебя сразу». Надо отдать ему должное, слово свое он сдержал. Долгие годы это было единственным, в чем у него проявлялся характер и стойкость.

Когда родилась Аленка, он не скрывал, что счастлив, хотя ему пришлось нелегко. Отец его настраивал против новой семьи. Все время твердил, что Сашка уже не будет самым любимым и самым родным ребенком. Сашка болезненно переживал наш с Зайцевым разрыв. Отца он обожал. Почти всю жизнь до этого Саша со мной не расставался. Я начала работать тренером и везде его с собой возила. Зайцев мог приехать, мог не приехать, Сашка иногда часами сидел на подоконнике и ждал отца. Появлялся папа, и не было у него большего счастья.

По-моему, я у него таких чувств никогда не вызывала. Может, потому что я его воспитывала: это делать можно, а это нельзя. У меня день был расписан по часам, и, естественно, его день был так же расписан. Точно так же, как я работала со своими учениками, как я себя с ними вела, я обращалась и с сыном и от него того же требовала. Порой совершенно было некуда его девать, он еще не ходил в детский сад, и я брала его с собой, надевала ему коньки, и он полдня, пока я тренировала, проводил на катке. Потом и на сборы с собой возила, а там — режим.