Чтение онлайн

В один из приездов дочери в Москву я ее спросила: «Какие у тебя впечатления о России?» Она ответила: «Очень странные здесь женщины, они так себя несут!» Алена говорит по-русски, но некоторые слова употребляет как-то по-английски. У нас говорят — «накрасить губы», а она мне советует — «надень помаду». Так же и здесь: «очень женщины себя несут». Я: «В каком смысле?» Она говорит: «Все на каблуках, все в макияже.» (она говорила про молодых). Может быть потому, что Алена из Калифорнии, а там все в сланцах, во вьетнамках. Она еще обратила внимание: им кажется, что они такие модные, фейшн, а на самом деле все одеты по какой-то не такой моде. «Во всяком случае, — подвела итог моя дочь, — для меня они выглядят странно и смешно».

После Калифорнии, куда ни поедешь, все кажется серым. Особенно для нас, поскольку мы жили в горах. Даже если над Лос-Анджелесом нависали тучи, облака или смог, мы оказывались над ними. У нас как с утра появлялось солнце, так оно и светило до вечера, если только не было каких-то особых аномалий, как они говорят, «шторма», то есть просто шел снег или капал дождь. В самом Лос-Анджелесе, конечно, постоянный смог, но я, переехав в город, жила неподалеку от океана, там дует бриз. К одиннадцати все, что могло, нагревалось, смог растворялся, и опять сверкало солнце. Конечно, ненастные дни были, но очень редко; в основном солнечные. Такой климат совершенно по-другому тебя настраивает, другое восприятие жизни, настрой большей частью оптимистический.

Люди приветливые — а почему не быть приветливым, если солнышко светит и птички поют? Я утром бегала вдоль океана. С одной стороны вода, с другой стороны пальмы, за ними выше — горы, покрытые снегом. Это картинка Лос-Анджелеса. Может быть, из-за этой погоды народ почти поголовно подтянутый и очень спортивный. Спорт — это стиль американской жизни, но особенно ярко он выделяется в Калифорнии. У многих стиль жизни, как они говорят, «активити». В школе нет уроков физкультуры, есть активити, час активности.

Калифорнийцы — люди мобильные, легко знакомящиеся, с ними нет проблем заговорить. Это не значит, что они тебя пустили в свое сердце или в душу. Они любят без труда сходиться, разговаривать, свободно идти на контакты, чтобы больше в жизни узнать. Люди настроены на то, чтобы общаться с людьми. У нас настроены, как бы так сказать, чтобы самой не было обидно: или предотвратить агрессию, которая на тебя идет, или самому учинить какое-то хамство. Мы все время в соответствующих позах: или в защите, или в нападении, но почти никогда не настроены на дружеский лад. Проблема наших людей — это, вероятно, проблема недружественного климата.

В самые первые свои выезды за рубеж, когда я возвращалась, меня спрашивали: ну как там, за границей, мы сильно отличаемся? Я отвечала: в нашей стране все хорошо, но вот с климатом нам не повезло. Как это объяснить? Низкое небо тебя буквально придавливает. Даже на меня с моими полутора метрами все равно давит. А осень в Питере такая, что я легко понимаю: только в этом городе можно было устраивать революцию. Там небо у тебя сидит на голове, как козырек кепки.

В Москве еще как-то модно загорать. Питер — большей частью белотелый, губы бесцветные, волосики у всех тоненькие. Несколько лет назад Сашка навещал Аленку. Прилетел в Штаты, не прилетел — не знаю, не звонит. Я сама набираю его номер: «Шура, ты как?» Он говорит: «Как ты думаешь, мать, где я сейчас нахожусь?» Я ему: «Сидишь на берегу океана». Он говорит: «Как ты догадалась?» Я же сама, как прилетаю, доезжаю до дому, раскладываю вещи и первое, что делаю, — иду на берег океана. И каждое утро думаю: как жаль, что мы этого лишены!

Я могу сказать, что у американцев меньше внутренней свободы, чем у нас. У нас, безусловно, лучше образование и есть цель в жизни. Я не видела в Америке людей из России, чтобы они стояли с протянутой рукой. Все как-то устраиваются, нелегко, конечно, поскольку почти все проходят через сложную адаптацию. Часть людей она ломает. Им казалось, что, затратив столько усилий, чтобы добраться до Америки, они тотчас должны получить красивую жизнь. А оказывается, надо работать в два, в три раза больше, чем в Союзе. Однажды я Карло Фасси в шутку сказала: не нравится мне ваш капитализм, я в нашем социализме работала меньше. А если кроме шуток, то мы имели охрану труда, большой оплачиваемый отпуск. Мне с трудом удалось ему объяснить преимущества советского строя для тех, кто не хотел вкалывать. В Америке совершенно иное отношение к труду, но, думаю, мы потихоньку идем в ту же сторону, хотя наши социальные гарантии, даже такие маленькие, больше, чем в Америке.

Что меня совершенно поразило за океаном — передвижение. Там без машины ты никуда не попадешь: ни на работу, ни в ресторан. На дороге масса всяческих ограничений. Машина — не только средство передвижения, но и реальная уголовно наказуемая ответственность. У нас люди совершенно по-другому относятся и к вождению, и к поведению за рулем. Наши юркие мужички как угодно пролезут, чтобы быть на полколеса впереди. Я в Москве поверила, что у нас в стране действительно хорошие шахматные традиции. Все ездят в шахматном порядке: как любой более или менее опытный шахматист, все делают ход, а три держат в уме.

Наши автомобильные вычисления американцам не то чтобы непонятны, они вне их логики передвижения по улицам. Ладно, я понимаю, молодые юнцы бесятся, или восточные наши народы должны показать себя людям. Но такое всеобщее вождение для меня загадочно, как пресловутая отечественная душа. Я раньше на американцев, которые не показывали поворот (в основном, как потом выяснилось, это были мексиканцы), ругалась: ковбои чертовы, сели на коня и поехали. Но езда в Москве куда как круче. Будто нет ни законов, ни правил. Городское автомобильное движение живет своей особой жизнью. Никогда не поймешь, где можно машины ставить, где нельзя. Там же полно указателей, и все до мелочей расписано. С одной стороны, нас, российских людей, такая аккуратность бесит, а с другой, приятно жить, когда вокруг порядок.

В Америке есть анекдот: русский вырвался на фривэй и летит во всю мочь. Его догоняет шериф с мигалками, останавливает, говорит: у вас скорость большая, вы нарушили правила. Русский: какая скорость? Везде же стоит знак «сто одна миля», я и не еду больше ста (то есть 160 км в час). Тот ему: это сто первый фривэй. Тут наш начинает дико хохотать. Полицейский у него спрашивает: а что вы так смеетесь? Тот в ответ: да у меня приятель поехал по четыреста пятому. Это скорее не анекдот, а быль, наших по скорости сразу можно на дороге вычислить.

В молодости друзей было много, особенно в студенческие годы. А потом нас жизнь разбросала, осталось только несколько человек, с кем я часто общаюсь. Начало дружбам положила первая спецшкола, где полкласса у нас составляли дети из образованных еврейских семей, о чем мы тогда и не знали, но прежде всего и не задумывались. Как только появилась возможность, многие мои одноклассники и учителя уехали из Союза. Я встречалась с некоторыми из них в Америке, но у меня со школьными друзьями отношения не очень складывались, так как я всегда была сверхзанятой. Тем более после восьмого класса я ушла из спецшколы, несколько месяцев проучилась в обычной общеобразовательной школе, там вообще ни с кем не успела толком познакомиться. Потом я оказалась в вечерней школе в так называемом «моисеевском» классе. Все, кто занимался в те годы фигурным катанием на СЮПе, «Динамо» или в ЦСКА, прошли через эти классы, где главный контингент — будущие танцоры знаменитого ансамбля. Школа стоит на том же месте. Я мимо этого здания проезжаю по Каляевке чуть ли не ежедневно.

Рядом торговали «каляевскими бубликами», причем продавались они только здесь. Мы регулярно губили свои фигуры, но удержаться от такой пятикопеечной вкусности не могли. Сейчас этого магазина нет, на этом углу Познер построил свою телеакадемию. А раньше по всей Москве стояли такие длинные деревянные будки. В них продавался хлеб. На Таганке, рядом с нашим домом, точно такую же будку воткнули прямо на набережную, меня туда все время гоняли. На Каляевской рядом еще продавался молочный коктейль. Пара бубликов с молочным коктейлем — верх наслаждения!