Чтение онлайн

Мария Ивановна опять разрыдалась.

– Не осуждайте меня, Илья Андреевич! Ведь три года прошло. А Гришенька и меня, и Коленьку полюбил…

– Что вы, что вы, Мария Ивановна. Какое я имею право! – смутился Тоннер. – Но свекровь, я так понимаю, вас осудила?

– Да! Хорошо, что не прокляла. Продала в одночасье дом в Петербурге и укатила в имение. Прислала оттуда две строчки. Мол, если не найдется Сергей, все завещает внуку. И семь лет ни слуху ни духу. А вчера вдруг заявилась. Сказала, что по Коленьке соскучилась. Но сегодня, когда Григорий Петрович отбыл на службу, шепнула мне, что получила надежные сведения: Сергей жив. Потому и приехала. Предложила вместе поехать их проверять. Но я отказалась: детей надо было кормить и на прогулку отправлять, и она поехала одна. Вероятно, не подтвердились сведения! Вот сердце и не выдержало!

– Сколько, говорите, прошло лет после исчезновения вашего супруга? – спросил Тоннер.

– Коленьке в январе десять исполнится, значит, десять лет. Ой, а вот и дети!

В гостиную вбежали трое ребятишек:

– Мама, мама, я уточек видела! – прижалась к Марии Ивановне пухленькая девочка лет пяти.

– А я генелала на лошади! Он лысью скакал! – поделился впечатлениями шестилетний карапуз.

– Генелала! – передразнил младшего брата старший. – Не генерала, а полковника!

– Нет, генелала! Месье Дюпле сказал, генелала!

– Много понимает твой Дюпре!

– Дети! Вы не поздоровались с месье доктором! – напомнил им гувернер, тот самый Дюпре.

– Здравствуйте, господин доктор, – хором прокричали Любочка, Сашенька и Коленька.

– Здравствуйте, дети!

– Илья Андлеич, дайте мне, как Любе, сладких полошков! Я гольких больше пить не буду! – заявил доктору Сашенька.

– А мне, пожайлуста, самых горьких, – тут же попросил Коленька. – Правда, что офицеры только горькие пьют? Я когда вырасту, стану офицером!

– И мне горьких! – захныкала Люба. – Я тоже хочу в офицеры.

– Тебя не возьмут! – возразил Сашенька. – Ты девчонка!

– Это сейчас! А когда вырасту, стану мальчишкой! – заявила Любочка.

– Когда выластешь, ты станешь бабой! – опроверг ее Сашенька.

– Это ты станешь бабой! – тут же обиделась девочка.

– Эй, малышня, не ссорьтесь! – покровительственно заявил Коленька и встал между младшими, уже готовыми кинуться в драку.

Тоннер, не отрываясь, смотрел на него. Раньше Коленька, как и остальные дети, казался ему похожим на мать. Белокурые волосы, круглое лицо. Но сегодня Илья Андреевич заметил, что у Марии Ивановны и остальных детей глаза серые, а у мальчика – карие, носы у всех вздернутые, а у него – длинный и тонкий. И Коленькина манера говорить, выставляя вперед руку, показалась Илье Андреевичу знакомой. На кого-то он очень похож! Вспомнить бы, на кого…

– Дети! Мыть руки и в столовую! – приказал месье Дюпре.

– А суп сегодня челепаховый? – уточнил Сашенька у матери.

– Черепаховый! – улыбнулась она.

– Черепаховый из капусты или черепаховый из гороха? – спросил со смешком Коленька.

– Из свеклы!

– Ула! – закричал Сашенька и первый кинулся из комнаты, за ним побежали и остальные.

– Хорошие у вас детишки! – заметил Тоннер.

– Сама не нарадуюсь! – застенчиво улыбнулась Мария Ивановна.

– А Коленька похож на отца?

– Очень! Только Бобиковы все черноволосые, а Коленька – в меня, белобрысик.

– Спасибо за чай!

– Вам спасибо!

– Увы, не за что! Мне безумно жаль, что ничем не смог помочь. А не знаете, к кому Надежда Сафоновна ездила проверять надежные сведения?

– Нет! Но, может, Нил, слуга ее, знает?

Старичка-лакея Тоннер нашел в спальне. Тело уже прикрыли простыней, в изголовье горели свечки.

Нил сначала отнекивался, но когда Илья Андреевич сам назвал имя человека, к которому ездила в это роковое утро Надежда Сафоновна, разрыдался и кивком подтвердил.

Яхонтов жил на Петербургской стороне, в собственном доме, который Шнейдера поразил. Каменный, на высоком фундаменте, двухэтажный, а внутри – и картины, и гобелены, и фарфор горками, мебель вся гамбсовская, а люстра в гостиной из хрусталя.

– Беда, Петр Кузьмич! – с порога огорошил хозяина Шнейдер. – Бродит этот Пушков по дому, где Ухтомцев квартиру снимал, всех расспрашивает, вынюхивает по углам! Сам видел!

– Пущай расспрашивает! – Петр Кузьмич принимал Шнейдера по-домашнему, в золотистом халате из термаламы [58] . – Думаешь, свидетель сыщется? Думаешь, кто-то видел, как барона душили? Думаешь, сидел этот бедолага и ждал, пока Пушков соизволит зайти? Свидетель перво-наперво нам бы вчера рассказал! Ну что дрожишь, пархатенький?

– Так ведь борозда! Я вам вчера показывал. А на теле Ухтомцева порохового ожога не было, значит, не сам застрелился, кто-то пулю ему в голову пустил!

– Ну и что? Приказ у меня есть, негласный. Убийства регистрировать только в самых-самых крайних случаях, если уж деваться некуда, если на глазах сотен людей кокнули. Сказали: делай что хочешь, но чтоб без убийств! До конца года!

– Как это?

– Отвези, к примеру, труп в больницу, пусть принимают как раненного в пьяной драке. Понимаешь?

– Нет!

– Им ведь подсобить не жалко! Раненый так раненый! Приняли, бумажки оформили, а он – бац! Мертвый! Это ведь уже не убийство. В больничке человек помер, от хворобы. – Яхонтов задумался, потом улыбнулся и рассказал историю: – Тут жмурик ночью всплыл, аккурат напротив Зимнего [59] . Адмиралтейская часть его баграми к Петербургской оттолкала, а Петербургская – к Васильевской. Ведь кто труп найдет, тот за него и отвечает, понимаешь? По головке не погладят! А на самоубийство не тянуло, нож из спины торчал! Так василеостровские молодцы смекалку проявили! Привязали к ялику – и в Финский залив!

– Я по дороге к вам как раз в Василеостровскую часть завернул, с полицмейстером парой слов перекинулся. То да се, между прочим спросил, где Пушков. Знаете, что ответил? Распоряжение от Киршау поступило! Письменное! Откомандировать Пушкова в собственное распоряжение обер-полицмейстера на неопределенный срок для выполнения особого задания!

– Эге! – Яхонтов почесал щеку. – Киршау, значит…

– А вы тут о распоряжении начальства толкуете! Вам, Петр Кузьмич, оно одни распоряжения дает, Пушкову – другие. Не оказаться бы крайними!

– Эге! Значит, супротив губернатора решился пойти! Зря! Иван Семенович калач тертый! Но что ж! Нам оно и лучше! – прошептал Петр Кузьмич. – Значит, скоро задвинут, откуда выдвинули!

– Вы о ком? – обомлел Шнейдер.

– О Киршау! Вообразил, что в Европе живет. Порядок желает навести, чтобы в полиции все по закону было. А ведь ему по-хорошему все объясняли! У нас тут не Европа, у нас законы нарочно так писаны, чтобы жить по ним было нельзя! Понимаешь?

– Нет!

– Если всех преступивших эти законы наказывать, вся Россия кандалами зазвенит! Ведь ничего нельзя, на каждый чих десять разрешений нужно. Все налоги платить – разоришься, взяток и откупных не брать – с голоду подохнешь. Поэтому мы не по закону живем, а по неписаным правилам: ты – мне, я – тебе; рука руку моет; бери по чину; не ешь один – подавишься! Запиши, запиши, а то забудешь! И еще одно: Бога не забывай! Согрешил – и в церковь, грехи отмаливать! Главное, чтоб Бог простил, а здесь мы уж как-нибудь договоримся! Если правила эти простые соблюдать, закон тебе не страшен. Спи спокойно, но помни: на крючке висишь. Кому надо все про тебя знают! Если нос задерешь, скрысятничаешь, место свое перепутаешь, возомнишь черт-те что и страх потеряешь – будьте любезны! Обрушится на тебя закон всей своей тяжестью! Вон Юрка Голова купца Любушкина обнес, а поделиться со мною забыл. Все! Шлепает Юрка в Тобольск!