Сломанная тень
Шрифт:
– Нет, ни за что! – глаза Филиппа Остаповича налились кровью. – Не отдам агнца в Содом и Гоморру!
– В какой Содом? – удивился Угаров.
– Вы, Денис Кондратович, не знаете… А у меня там однополчанин сторожем…
– Вы из-за голых женщин? Так пока до них дойдет, Пантелейка вырастет. И как иначе человеческое тело научиться рисовать? Бюстами и статуями не обойдешься!
– Говорю, не знаете…
– Денис Кондратович, глядите! – Пантелейка притащил свой альбом. Угаров раскрыл его. Юный живописец рисовал все подряд: воробьев, любимых разносчиков, Фонтанку, Крюков канал, дома. Чем статичней был предмет, тем лучше он получался – проступающим сквозь ночной туман домом с единственным освещенным окошком на четвертом этаже Денис долго любовался.
– Здорово!
– Ну, нам пора! – сказал Филипп Остапович. – Приятного аппетита! Спокойной ночи!
Угаров дожевал вареную картошку и отправился на второй этаж. Постучался к Тучину.
– Да! – ответил незнакомый голос.
Угаров заглянул.
– А-а-а! Здорово, Тихон!
– Доброй ночи, барин!
Слуга, наверное, портняжничал – в его руках Угаров заметил большие ножницы.
– А где сам?
– У Владимира Андреевича.
Перед кабинетом Лаевского Денис немного потоптался. Их отношения желали лучшего. Но из-под двери приятно тянуло трубочным дымком – кузены после ужина курили. Эх, была не была!
– Добрый вечер!
– Добрый! – сжал губы Лаевский. – Угаров, мы заняты!
– Спокойной ночи!
Денис поплелся к себе, постоял у комнаты, потом на цыпочках вернулся назад, к двери в кабинет Лаевского, которую предусмотрительно притворил не до конца.
– Зачем ты прогнал его? – спросил Тучин кузена.
– Надо поговорить! А он вечно крутится возле тебя!
– Лаевский, дорогой! Мы весь вечер только и делаем, что болтаем. Сначала в «Даноне», теперь здесь…
– Я тебе надоел?
– Господи! Опять ты за свое!
– Пойми, дуралей, я люблю тебя! И не позволю всяким смазливым нахалам…
– Ты что? Перепил, Лаевский? Денис – невиннейшее существо! Пылко любит мою сестру, шепчет ее имя по ночам. Однолюб и романтик!
– Однолюб? Сестрой, говоришь, бредит? Только вот чьей? Твоей или моей? Ты видел, как он на Полину смотрит?
– Ну и что? Может, и не однолюб! Кстати, а почему Полина живет у вас? Молодая, красивая, муж в отъезде…
– Под моим присмотром!
– Не проще ли было Налединскому взять ее с собой?
– Не проще!
– Я, кстати, тоже подумываю о поездке в Лондон.
– Опять с Угаровым? – злобно спросил Лаевский.
– Почему бы нет? Вдвоем веселей! И потом, с Денисом, знаешь, надежно! У меня характер дурацкий, вечно попадаю в разные передряги! Даже не знаю, числился бы среди живых, кабы не он!
– Все-таки ты его любишь!
– Господи! Ну сколько можно! Люблю! Как брата! Мы выросли вместе!
– И вы любовники?
– Да нет же! – Тучин в отчаянии стукнул себя кулаками по коленям. – Дениска же верующий!
– Я тоже! Мне это не мешает! И вообще, любовь мужчины к мужчине…
Лаевский поперхнулся дымом, и Тучин продолжил за него, тщательно копируя тон:
– … это высшая форма любви. Это дружба двух духовно близких людей, возведенная в квадрат, в куб, не помню, куда ты ее еще возводишь… И когда духовная близость становится столь тесной, что не соединиться физически невозможно… Достаточно? Я усвоил твой бред?
– Бред?
– Да! Бред! Бред собственника, который не может смириться с тем, что предмет его обожания ему не принадлежит! Ты такой же резонер, как и Дашкин!
– Как Дашкин?
– Да, только более изобретательный! Вынужденно, конечно! Дашкину проще! Мораль, честь, нравственность, союз, освященный церковью! А за всеми этими высокими словами – эгоистическое желание владеть женщиной в одиночку! Тебе сложней! За церковь не спрячешься! Вот и выкручиваешься, выдумываешь на ходу. Женщины-де не люди, они такие же бездушные существа, как мухи и тараканы. Любить женщин невозможно! Ведь нельзя же любить тараканов! Женщины созданы для размножения, ими движет животный инстинкт, главное для них – обрюхатиться! А для этого надо совратить, отвлечь мужчину от истинной любви! То есть от любви к мужчине! Так? Поэтому ты, словно инквизитор, готов сжечь несчастную Дашкину на костре!
– Ну, зачем так? Ты доводишь мою мысль до абсурда! Да и не о Дашкиной мы говорили, а о твоем Денисе!
– Думаешь, не знаю, почему тебя бесит Денис?
– Ну почему?
– Потому что ты его хочешь!
– Что?!
– Признайся, тебя волнует его тело – красивое, рельефное…
– А тебя?
– Да!
– Вот! Вот! Наконец-то признался!
– В чем признался? Что любуюсь им? Я же рассказывал тебе, что пытался совратить его, но сразу, по глазам понял, что Денис – не аст!
– Такого не бывает! Все, абсолютно все мужчины имеют врожденное влечение к другим мужчинам. Но многие в силу предубеждений, обстоятельств, воспитания давят, выжигают это желание в себе.
– Глупости! Мы все разные! Кому-то нравятся блондинки, кому-то – брюнетки, моему Даниле, как выяснилось, рыжие! Так и здесь! Тебе нравятся исключительно мужики, Денису – бабы, мне – и те, и другие. Не равняй всех по себе!
– Твой Денис просто боится сознаться! Самому себе! Так часто бывает! Один граф только в сорок лет понял, что он – аст, бросил жену и живет теперь счастливо с конюхом. Поверь мне! Уж я-то знаю! Не бывает других мужчин! Все мы – асты, все! Просто некоторые, как ты, поддаются женским обольщениям!
– Только не надо свою ущербность выдавать за норму!
– Ущербность? Какую ущербность?
– Ты не можешь заниматься любовью с женщинами…
– Испробовавшему истинную любовь не нужен суррогат!
– Просто все могут спать с бабами, а ты нет! Вот и философствуешь с утра до вечера: «Ах, Тучин, мы эраст и эромен [55] , я твой наставник, мы больше, чем семья, наши узы крепче! Ты не должен быть с другими мужчинами! А женщины – это вообще исчадия ада». Но без них не родятся дети!
55
В древнегреческой Спарте каждый мальчик от 12 до 16 лет (эромен) имел взрослого наставника (эраста), который его воспитывал, готовил к военной и государственной службе и имел с ним сексуальные отношения. Спартанцы верили, что вместе со спермой мальчику передается мужество его возлюбленного.
– Хочешь детей? Нет проблем! Усыновим мальчика из воспитательного дома!
– Шел бы ты со своими мальчиками!
– Но я… Я люблю тебя!
– А я нет!
– Что?
– Я тебя не люблю! – Тучин сказал это громко и четко, чеканя каждую букву.
– Я не верю! Не верю! Кто меж нами? Денис? Дашкина?
– Я никого не люблю! Для меня любовь – лишь физиология. Охи, вздохи, сопли, вопли мне не нужны. Мне нужно тело! Послушное, податливое, горячее. Как у тебя! Способное разбудить во мне животное, заполнить меня без остатка, доставить наслаждение, ни с чем не сравнимое наслаждение, от которого в голове начинают мелькать образы, ощущения, краски, тени. Для меня любовь не единение душ! Нет! Это творческий эликсир! Как будто в кровь что-то впрыскивают, она течет быстрее, потом становится горячей, а под конец вскипает! Даже когда на дуэли стоишь и ждешь выстрела противника, сердце не так бьется, как в постели!