Чтение онлайн

«Очевидцем», который сообщил К. Ф. Калайдовичу дополнительные сведения о сборнике со «Словом», – полагает Г. Н. Моисеева, – был, по-видимому, непосредственный участник первого издания 1800 года А. Ф. Малиновский, так как на него ссылался К. Ф. Калайдович в письме к А. И. МусинуПушкину в 1813 году, когда впервые просил сообщить сведения о рукописи «Игоревой псни».

Все дополнения, внесенные К. Ф. Калайдовичем в «Исторические сведения о жизни, ученых трудах» А. И. Мусина-Пушкина, твердо обоснованы материалами. В доказательство подлинности «Слова о полку Игореве» он привел свидетельство А. Л. Шлецера, вначале скептически к нему относившегося [372] ; а также К. Ф. Калайдович ссылается на найденную им запись на псковском Апостоле 1307 года.

При анализе материалов, относящихся к истории рукописи «Слова о полку Игореве», ставших известными в науке благодаря неутомимой деятельности К. Ф. Калайдовича, обращает на себя внимание то, что в комплексе сведений, выявленных им у владельца рукописи, он ничего не сообщает о времени ее приобретения А. И. Мусиным-Пушкиным. Из ответов на вопросы К. Ф. Калайдовича можно было сделать предположительные выводы о времени получения Хронографа со «Словом» от архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля, так как сам А. И. Мусин-Пушкин сообщил, что рукопись была куплена его «комиссионером» «по уничтожении штата» монастыря в связи с тем, что Спасо-Ярославский монастырь был преобразован в Архиерейский дом. Д. С. Лихачев поэтому абсолютно прав, когда пишет: «Очевидно, что покупка «Слова» состоялась не ранее 1788 года, так как в письме А. И. Мусина-Пушкина ясно говорится о том, что покупка была сделана у Иоиля после упразднения Спасо-Преображенского монастыря, а упразднение его состоялось в 1788 году» [373] . В статье В. В. Данилова, ссылаясь на которую Д. С. Лихачев пишет об упразднении монастыря (Спасо-Ярославского, а не Спасо-Преображенского), допущена неточность: указом Екатерины II монастырь был упразднен в связи с переездом в Ярославль из Ростова Архиерейского дома в мае 1787 года. И с 1787 года архимандрит монастыря Иоиль Быковский был переведен на пенсию и остался жить в монастыре «до смерти своей», которая произошла в августе 1798 года. [374] .

Из вышеприведенной цитаты «Биографии» Мусина-Пушкина можно сделать следующие два заключения, один из которых носит сомнительный, а другой – познавательный характер. Начнем с последнего. По какой-то причине к непосредственной работе по изданию «Игоревой Песни» МусинПушкин приступил только после смерти Иоиля Быковского в 1798 году. Что же мешало ему (Мусину-Пушкину) сделать этот шаг раньше, поскольку рукопись была им уже изучена вдоль и поперек в течение прошедших 10 лет? Ответ может носить только гадательный характер, но с большой долей вероятности можно предположить, что причиной тому был сам архимандрит. По какой-то причине он не давал согласия на публикацию памятника, но как только он покинул сей мир 25 августа 1798 года, как на следующий день было направлено на имя Н. Н. Бантыш-Каменского шифрованное письмо Арсения Верещагина с информацией о смерти Иоиля. Такое совпадение не могло быть случайным, то есть Арсений, ставший духовником бывшего архимандрита Иоиля в ранге архиепископа Ростовского и Ярославского с местопребыванием в упраздненном Спасо-Ярославском монастыре, фактически дал «отмашку» на публикацию памятника, то есть он имел к этому какое-то отношение. Какое отношение ко всему этому мог иметь Арсений? Об этом несколько ниже, а сначала о «сомнительном» заключении, вытекающем из признания А. И. Мусина-Пушкина, который фактически обвинил святого отца в меркантилизме, то есть в мелком мошенничестве, совершенным в корыстных целях продажи монастырского имущества. Действительно, Хронограф с подшитой к нему повестью о походе Игоря по определению не мог быть личной собственностью Иоиля, который якобы распродавал книги из своей библиотеки, нуждаясь в средствах для проживания («находился в недостатке»). А раз так, то мог ли Иоиль, судя по его биографии, подробно приведенной нами в третьей главе, взять на себя такой грех, тем более что он не нуждался в дополнительных средствах на проживание в стенах монастыря, получая пенсию, положенную ему указом самой императрицы, в размере оклада денежного содержания, положенного ему при исполнении обязанностей архимандрита до выхода на пенсию. Выходит, оболгал граф святого отца, свершив таким образом тяжкий грех. И зачем это было ему нужно? Высокородный дворянин, екатерининский вельможа, приближенный к престолу, бывший глава Синода и прочая, прочая – и вдруг банальная ложь, да еще в отношении такого благородного человека, как бывший архимандрит, проживший честную жизнь, защищавший сколько мог права униженных и оскорбленных. Невероятно, но это факт, и ему следует поискать разумное объяснение.

Следует отметить, что исследователи «Слова» более поздних времен фактически не обращали внимания на этот нюанс и безоговорочно поверили столь странному объяснению факта приобретения Мусиным-Пушкиным рукописи «Слова». Считалось, что и сам граф не безгрешен, поскольку широко пользовался своим положением обер-прокурора и не всегда возвращал рукописи, присланные для снятия копий. К тому же он путался в своих версиях, менял их, что также не способствовало созданию ему имиджа безупречно честного человека. Так, часто приводится следующий пример, не способствующий повышению такого имиджа.

В своих автобиографических записках он сообщал, что однажды купил у книгопродавца Сопикова бумаги комиссара Крекшина и в них случайно обнаружил знаменитую Лаврентьевскую летопись. Затем он написал Калайдовичу, что купил ее во Владимире. А еще через некоторое время обнаружилось, что обе эти версии ложные, поскольку Лаврентьевская летопись поступила в Синод для снятия с нее копии из Софийского собора в Новгороде, но обратно туда не вернулась, о чем пошла жалоба в С.-Петербург.

Все это так. Пользуясь безграничным доверием императрицы, граф позволял себе подобные вольности, но это вопрос к его личной совести, однако зачем клеветать на благородного человека? Ответ на этот вопрос может быть только один: за этой, казалось бы, невинной клеветой скрывается некая тайна в процедуре не совсем честного приобретения протографа «Слова» неким лицом духовного сана, который мог «отпустить» этот грех бывшему обер-прокурору Синода. Стало быть, в нечестной процедуре приобретения рукописи «Слова» задействовано высокопоставленное духовное лицо. Г. Н. Моисеева тщательно изучила сохранившиеся описи имущества Спасо-Ярославского монастыря, коих осталось пять из шести, составленных по различным поводам в течение столетия (1691—1788 годы), и в двух последних за 1787 и 1788 годы обнаружила некоторые пометы, которые помогли пролить свет на указанную тайну.

Опись за 1787 год составлена после указа Екатерины II от 3 июля 1887 года о преобразовании Спасо-Ярославского монастыря в Архиерейский дом и во исполнение этого указа.

Имущество монастыря по описи 1787 года Иоиль сдавал архиепископу Ростовскому и Ярославскому Арсению. В конце описи числятся рукописные книги. Причем за десять лет их число увеличилось: Иоиль к книгам относился бережно и доставал их для монастыря.

Итак, в 1787 году в монастырь приехал архиепископ, и Иоиль показал ему библиотеку и рукописи.

Известно, что Арсений был хорошим знакомым Мусина-Пушкина, который имел поместье в Ярославской губернии.

Визит архиепископа в монастырь навел исследователей на определенные рассуждения. Они были подкреплены пометками на описи. Так, на листе 59 против № 247 «Часослов писаной на баргамине» проведена черта и на поле – почти полностью стертая запись; такая же стертая запись имелась на листе 59 против номера 272 «Псалтырь на баргамине». Две стертых записи обнаружены на листе 60 против № 279 «Аввы Дорофея» и против № 285 – «Хронограф в десть», то есть тот самый Хронограф, в самом конце которого была подшита рукопись «Слова о полку Игореве».

Писец, который отмечал крестиками слева от цифр имеющиеся в наличии книги (крестиков нет около № 247, 272, 279) и делал приписки справа, ошибся строкою и первоначально оставил без крестика № 286 «Книга певчая праздники в переплете в десть» и написал на поле «Отданъ». Затем он густо зачеркнул это слово и написал его строкою выше против № 285 «Хронограф в десть».

Так как зачеркнутое слово посредством оптико-фотографического исследования, проведенного Д. П. Эрастовым, хорошо читается – «Отданъ» – и стертые записи (имеющие элементы начертаний выносного «т» и конечного «ъ») полностью совпадают с зачерненной припиской, становится ясным, что при всех четырех отсутствующих рукописях против прочерка, ведущему к правому полю, было отмечено: «Отданъ» [375] .

Опись заканчивается подписями архимандрита Иоиля и лиц, принявших от него монастырское имущество. Вышеуказанные пометки означают, что в момент составления описи или даже раньше четыре рукописи были кем-то изъяты из библиотеки. Можно предположить, что архиепископ Арсений обратил на них внимание и сказал старцу, что берет их на время. Иоиль ничего не посмел возразить.

Арсений уехал, увезя рукописи с собой. Но тут случилась новая напасть. В том же 1787 году Екатерина разослала по всем упраздненным монастырям указ сделать опись казенного имущества. Значит, надо снова все проверять. И отвечает за это Иоиль – больше никого в бывшем монастыре не осталось. Требуемая опись была отправлена в Петербург только через год. Может быть, Иоиля мучили болезни, но вернее – беспокоила судьба отданных рукописей, и он пытался их вернуть.

И вот тут, без сомнения, он получил весьма строгое указание от архиепископа: скрыть правду.

И на свет появляется новая опись, обнаруженная в архиве в 1960 году. Эта опись все разъясняет и позволяет понять драму, разыгравшуюся в упраздненном монастыре.

Тех четырех рукописей, перед названиями которых в описи 1787 года стояло слово «отдан», больше нет. В описи 1788 года после их названий следует почти одинаковые фразы, учиненные на полях: «За ветхостию и согнитием уничтожены».

Исследователи (Е. М. Караваева и Г. Н. Моисеева) обратили внимание на то, что в этой описи отмеченные книги и рукописи монастырской библиотеки как ветхие не сопровождались пометками об их уничтожении, в то время как против четырех (№ 249, «Часослов на баргамине»; № 274, «Псалтырь на баргамине»; № 280, «Поучения Аввы Дорофея»; № 286 «Хронограф в десть») стояла вышеприведенная пометка. Кроме того, по сравнению с описью 1787 года в описи 1788 года изменились номера, под которыми перечислены книги. Это объясняется тем, что за прошедший год в ризницу Спасо-Преображенского монастыря поступила печатная книга в двух экземплярах о русско-турецкой войне. Она была включена в опись 1788 года под № 221 «Две книжицы о победе над супостатом в 1787 году», поэтому нумерация «письменных» книг сдвинулась первоначально на два номера («Часослов» № 247 на № 249; «Псалтырь» с № 272 на № 274). Однако в описи 1787 года под номером 278 числились «Иоанна Лествичника две книги», которых не оказалось в описи 1788 года, а поэтому последующие номера изменялись лишь на единицу («Аввы Дорофея» № 279 на № 280; «Хронограф в десть» с № 285 на № 286).