Чтение онлайн

А. В. Соловьев высказал предположение, что четыре вышеуказанные рукописи, отмеченные в описи 1788 года как уничтоженные, были присвоены Иоилем Быковским, а позднее, «когда Мусин-Пушкин приехал в Ярославль, Иоиль продал ему за хорошую цену четыре рукописи, будто бы уничтоженные» [376] . Как видим, над Иоилем долгое время висело подозрение в том, что он тайком торговал казенным имуществом, а начало этому подозрению, как уже нами отмечено выше, положил не кто иной, как сам граф А. И. Мусин-Пушкин. Утверждение А. В. Соловьева базировалось только на анализе описи 1788 года, поскольку о существовании описи 1787 года он не знал. Когда была обнаружена опись 1787 года, где четыре рукописи первоначально значились как отданные, тяжкое подозрение с Иоиля Быковского было снято. Приписка «Отданъ» все поставила на свои места. Эта приписка позволяет предположить, что отданные кому-то рукописи должны были быть возвращены. В ином случае приписка носила бы другой характер, или вообще, если кто-то хотел утаить эти рукописи, они бы просто не были бы включены в опись. Когда же стало ясно, что лицо, взявшее из библиотеки монастыря эти четыре рукописи, не возвратит их, тогда приписки «Отданъ» были с большой тщательностью выскоблены в описи. И только фотоанализ и применение других методов восстановления уничтоженных текстов позволили специалистам прочесть эти приписки. Однако до сегодняшнего дня нет точных данных о том, при каких обстоятельствах А. И. Мусин-Пушкин получил из ризницы Спасо-Преображенского собора четыре древних рукописи и не возвратил их, чем вынудил в описи 1788 года дать заведомо неверные сведения об их уничтожении.

Неясно также, кто отдал – первоначально, видимо, во временное пользование – А. И. Мусину-Пушкину четыре рукописи и позднее, убедившись, что рукописи возвращены не будут, принудил составить акт об их уничтожении.

Ясно одно, что это не мог делать Иоиль, заведомо зная, что он будет разоблачен и обвинен в мошенничестве. Тогда кто? Если вспомнить, что в своем письме К. Ф. Калайдовичу в декабре 1813 года А. И. Мусин-Пушкин писал, что Хронограф со «Словом о полку Игоре» он получил из Спасо-Ярославского монастыря после перенесения в Ярославль архиерейской кафедры из Ростова и ухода архимандрита Иоиля на пенсию, то нам ничего другого не остается предположить, кроме того, что в этой неприглядной истории замешан сам архиепископ Арсений Верещагин. Он был близким другом семейства Мусиных-Пушкиных: Ивана Яковлевича и его сына Алексея Ивановича – богатых помещиков Ярославской губернии, владельцев имения Иломна Мологского уезда. Как справедливо отмечал Г. Ю. Филипповский, дневник Арсения Верещагина проливает свет на отношение ярославского владыки с А. И. Мусиным-Пушкиным и дает «основание говорить о наличии прочной деловой и личной связи» между ними [377] . Арсений Верещагин делал в своем дневнике записи об отсылке А. И. Мусину-Пушкину книг и рукописей. Так, в июне 1789 года «послана еврейская Псалтырь к Мусину-Пушкину при письме [378] . В декабре 1790 года «послана письменная в десть старинная книга «Правила Никейские» [379] . В марте 1797 года в Москве Арсений «благословил старинное Евангелие в десть» А. И. Мусину-Пушкину [380] .

В автобиографической записке А. И. Мусин-Пушкин писал, что в его «Собрании российских древностей» хранились рукописи Димитрия Ростовского, Арсения Мацеевича и Самуила Миславского. Очевидно, источник их приобретения был тот же, что и четырех рукописей Спасо-Ярославского монастиря. Арсений Верещагин еще и до упразднения Спасо-Ярославского монастыря, как архиепископ Ростовский и Ярославский, имел право распоряжаться имуществом монастыря, находившегося в его епископии. С 1787 года после переезда в Ярославль он стал его полным хозяином, что видно даже из описи Спасо-Ярославского монастыря 1788 года, когда все «казенное имущество» было поручено сдать ростовскому иеромонаху Серафиму, а не бывшим монахам СпасоЯрославского монастыря. Иоиль Быковский с 1787 года был определен на пенсию, правда большую (500 рублей), что позволяло ему не только не продавать свои книги, но и приобретать все новейшие издания, которыми он пополнял свою библиотеку в 80-е и 90-е годы XVIII века [381] . Но, проживая при монастыре, бывший архимандрит не имел никаких прав. Что он мог противопоставить всевластному архиепископу Арсению Верещагину, пользовавшемуся вниманием со стороны императрицы Екатерины II, находившемуся в дружеских отношениях с ярославским генерал-губернатором А. П. Мельгуновым и другими влиятельными особами, встречи с которыми он постоянно отмечает в своем дневнике?

После того как в описи имущества Спасо-Ярославского монастыря 1788 года «бывшый» архимандрит Иоиль Быковский подписал сведения «его преосвященству» митрополиту Платону об уничтожении «за ветхостью и согнитием» четырех спасо-ярославских рукописей, в числе которых был Хронограф со «Словом о полку Игореве», А. И. Мусин-Пушкин мог поместить его в свое «Собрание». Обратим внимание на то, что к тому времени, когда А. И. Мусин-Пушкин, отвечая на вопросы К. Ф. Калайдовича, писал ему, где и когда приобретена рукопись «Слово о полку Игореве», никого из тех, кто знал что-то определенное об истории этой рукописи, не было в живых: Иоиль Быковский умер в 1798 году, ярославский генерал-губернатор А. П. Мельгунов – в 1788 году, архиепископ Арсений Верещагин – в 1799 году.

Таким образом, если рукопись «Слова о полку Игореве» была, по сути, похищена самим архиепископом и передана им графу, то, само собой разумеется, что Мусин-Пушкин старался направить тех, кто задавал неприятные для него вопросы, по ложному пути, обвинив облыжно в мошенничестве кристально честного человека, каким был Иоиль Быковский.

Лишь в старости, зная, что все участники этой драмы уже покинули этот свет, Мусин-Пушкин сказал эту полуправду.

Почему сказал все-таки? Попробуем ответить и на этот вопрос. Как уже отмечалось выше, после ухода А. И. Мусина-Пушкина с поста обер-прокурора Синода (1797 год) за ним утвердилась репутация человека, который воспользовался служебным полномочием для пополнения своего «Собрания российских древностей». Новым обер-прокурором Синода кн. В. А. Хованским было возбужденно обвинение Мусина-Пушкина в присвоении монастырских рукописей [382] . Дело это, по-видимому, получило широкую огласку. А. И. Мусин-Пушкин был заинтересован в том, чтобы показать, что он покупал рукописи или получал их в подарок. Указывая в письме К. Ф. Калайдовичу, что Хронограф с «Игоревой песнью» был приобретен им после упразднения Спасо-Ярославского монастыря и превращения его в архиерейский дом (т. е. в 1788 году), А. И. Мусин-Пушкин тем самым снимал с себя обвинение в том, что его «Собрание древностей» выросло за счет присвоения монастырских рукописей во время его обер-прокурорства в Синоде в 1791—1797 годы.

«Итак, в 1788 году А. И. Мусин-Пушкин, близкий знакомый ярославского архиепископа Арсения Верещагина и потому, безусловно, хорошо осведомленный об отосланной в Москву описи, в которой было официально сообщено об уничтожении «за ветхостию и согнитием» четырех рукописей Спасо-Ярославского монастыря, мог считать рукописный «Хронограф» своею собственностью. Он привез его в Петербург и приступил к изучению этого сборника» [383] .

В результате всех изысканий, проделанных вышеуказанными исследователями, в «словистике» утвердилось почитай точная дата факта приобретения графом А. И. Мусиным-Пушкиным драгоценной рукописи «Слова о полку Игореве» – 1788 год! Эту дату дополнительно обосновывал В. П. Козлов в своих исследованиях по поводу возможного знакомства с рукописью «Слова» историков И. П. Елагина и И. Н. Болтина.

Однако столь безупречно выстроенная версия о датировке процедуры приобретения рукописи «Слова» Мусиным-Пушкиным одномоментно рухнула, когда в конце 80х годов прошлого столетия удалось установить, что отданный и объявленный уничтоженным хронограф сохранился. Е. В. Синицына обнаружила рукопись в собрании Ярославского музея-заповедника под № 15443, при этом на ней читаются те самые номера, под которыми хронограф числился в описях 1787 и 1788 годов. Оказалось также, что название «Хронограф» не соответствует составу сборника: в него входит фрагмент из Никоновской летописи и выписки из Степенной книги, а текста «Слова» в сборнике нет [384] . Трудно даже представить, каким ударом это открытие стало для уже достаточно пожилой Галины Николаевны Моисеевой, основной труд которой – монография «Спасо-Ярославский хронограф и “Слово о полку Игореве”» – потерял всякую ценность. В то же время другая версия исследовательницы, изложенная в разделе «Спасо-Ярославский хронограф в сочинении Василия Крашенинникова и в рукописной традиции» главы второй монографии, остается актуальной и поныне, о чем немного позднее.

Какие же выводы можно сделать относительно даты приобретения А. И. Мусиным-Пушкиным протографа «Слова о полку Игореве» после столь неутешительного финала, казалось бы, безупречной версии Г. Н. Моисеевой? И стоит ли отчаиваться от того, что «Хронограф в десть» оказался не тем, за что его приняли весьма компетентные исследователи. Но почему тогда этот памятник после всех перипетий, связанных с его таинственным изъятием из библиотеки монастыря, все же вернулся на свое прежнее место? Все очень просто – за ненадобностью. Выходит, в нем что-то искали, но, не найдя ничего интересного, вернули обратно. Возможно, таким же способом изымался и возвращался за ненадобностью не один десяток раритетов, в том числе и тех, которые в описи за 1788 год значились как: «За ветхостью и согнитием уничтожены». Может быть, будущим пытливым исследователям «повезет» разыскать их в музейных коллекциях и экспонатах, как повезло Е. В. Синицыной.

Смеем утверждать, что налаженный конвейер изъятия и последующего возвращения отдельных экземпляров летописного фонда Спасо-Ярославского монастыря «заработал» в поисках шедевров, аналогичных «Слову», сразу после того, как архетип самого «Слова» уже оказался в руках первоисследователей (В. И. Верещагин и А. И. Мусин-Пушкин). По этой версии получается, что еще до составления описи 1787 года конволют рукописей с Хронографом 1617 года и «Словом» уже был на руках у этих исследователей.

Действительно, настоящего «Хронографа» не оказалось ни в описи 1787 года, ни в последующей. Почему? Тогда стоит поискать его в описи за 1776 год, когда материальные ценности монастыря принимал сам Иоиль Быковский, назначенный на пост архимандрита в этом году. Но и в этой описи данный раритет отсутствует. Отсюда напрашивается вывод, что Иоиль держал этот экземпляр «Хронографа» с приплетенной к нему рукописью «Слова» не в общей библиотеке монастыря, а в своей ризнице на правах личной собственности. Откуда у него появились эти права? Он привез эти «права», а вернее, рукопись «Слова о полку Игореве» из Чернигова, решая при этом непростую задачу, как ему следует поступить с этим шедевром, по воле судьбы доставшимся ему в связи с кончиной Анонима. Автор не успел опубликовать свой труд, поручив завершить эту работу своему ученику и большому другу, зная, что тот располагал необходимыми для этого средствами, поскольку Троцко-Ильинский монастырь в Чернигове, куда был в 1765 году назначен на должность архимандрита Иоиль Быковский, располагал собственной типографией.

Но время было упущено, русско-турецкая война была в разгаре, актуальность поэмы, стержнем которой был призыв к российской общественности, руководству страны и армии осуществить вековую (вернее, 600-летнюю) мечту вернуть России Крым, Причерноморье и Приазовье с его Таманским полуостровом (Тмутараканью), отпала. Иоиль решил: коль скоро Аноним написал «Слово» «старыми словесы», то и быть ему произведением – ровесником Игорева похода в Половецкую степь. Он подбирает бумагу как только можно раннего производства, соответствующие чернила и, прекрасно владея каллиграфическим почерком древнерусских писцов, где уставом, а где полууставом переписывает произведение Анонима, демонстрируя тем самым как бы неоднократное переписывание повести при ее движении из XII века в век XVIII.

По прибытии в Ярославль он подбирает подходящий список с литературными древностями и приплетает к нему модернизированную рукопись Анонима, невольно становясь в известной степени его соавтором. Дополненный «Словом» конволют он помещает в недоступном для посторонних лиц месте своей ризницы в ожидании удачного момента, когда можно будет опубликовать сей труд «древнерусского» литературного гения.

Не мог Иоиль Быковский не интересоваться служебной карьерой Василия Ивановича Верещагина (Арсения), который, будучи моложе его на 10 лет, стремительно шагал по ступеням служебной лестницы. В 70-х годах он прославился в Москве в качестве проповедника. В 1773 году 37 лет от роду он назначается епископом Архангелогородским, через два года в 1775 году епископом Тверским, а в 1783 году архиепископом Ростовским. Нельзя исключить, что по прибытии Иоиля в 1776 году в Ярославль они могли на протяжении последующих 10 лет неоднократно встречаться, переписываться, обмениваться литературными новинками или раритетами, поскольку оба были страстными книголюбами и коллекционерами литературных шедевров. В мае 1787 года, еще до выхода указа Екатерины II о его назначении на должность архиепископом Ростовским и Ярославским с местопроживанием в упраздненном Спасо-Ярославском монастыре (3.VII.1787), Арсений перевозит из Ростова в Ярославль свою личную библиотеку, состоящую из нескольких тысяч томов книг.