Чтение онлайн

Но и этот срок кончился. Со слезами на глазах и с фотографией своего отдела в кармане он навсегда покинул магистрат.

— Придется снова занять его место, — сказал Брунер. — Как мне не хочется!

Люциана понимала его.

Разумеется, за эти тяжелые годы многое изменилось. В них самих произошли большие перемены. Не заметить этого было невозможно.

— Если ты откажешься вернуться на свое старое место, Мартин, у всех невольно возникнет предположение, что эта история тянулась столько лет неспроста. И это набросит тень не только на тебя, но и на твою семью.

— Неужели эти годы прошли для нас даром, Люциана? Надеюсь, они послужили нам уроком. Разве все, что мы пережили, напрасно? Разумеется, я испытал бы удовлетворение, даже, может быть, тайное удовольствие, очутись я снова на своей должности. Но какое это мелкое, никчемное торжество по сравнению с большими событиями в нашей внутренней жизни. И неужели у нас нет интересов неизмеримо крупней?

Однако никто и оглянуться не успел, как место ушедшего начальника уже оказалось занятым. Король, который тихо взошел на этот престол, оказался человеком ловким и чрезвычайно гибким. Его звали Роберт Хохваген. Его появление доставило всем живейшую радость. Некоторые уверяли, что, когда он идет по улицам, колокола начинают звонить сами собой. Разумеется, это была чепуха. Колокола висели, как и полагается висеть колоколам.

Вступив на свой трудный пост, Хохваген сразу дал краткие указания относительно того, кто что и как должен делать.

— Вы поняли меня?

— Так точно!

— Выполняйте!

И чиновники стали преклоняться перед ним и перед той группой лиц, на которую он опирался, как на костыль.

Как ни странно, но по временам он испытывал совсем особую радость — торжество счастливчика, которому удалось выбраться из толпы и, взобравшись на чужие плечи, подняться над ней.

Начальник отдела кадров Георг Шварц очень гордился тем, что новичок так быстро пошел в гору. Это он дал ему ход. Он прекрасно помнил тот день, когда Роберт Хохваген чрезвычайно тактично, но совершенно недвусмысленно спросил, чьи именно интересы защищает Георг Шварц, и тут же примкнул к его группе. Поступок этот характеризовал его как человека чрезвычайно приличного и свидетельствовал о его трезвом отношении к жизни. А кроме того, Роберт Хохваген взял на себя обязанности скончавшегося секретаря церковного совета… К сожалению, Георг Шварц опять простудился, стоя на сквозняке в магистрате. Кашель и троекратное чиханье прервали на время его размышления. Однако он тотчас же снова надел на нос очки, опустил в карман носовой платок и додумал свою мысль до конца. Нет и не было более подходящего человека на этот пост, чем Хохваген. И действительно, вскоре оказалось, что Хохваген — истинный клад для магистрата. Вместе с ним здесь снова воцарились тишина и порядок — самое ценное в жизни.

Конечно, нашлись люди, которые все еще критиковали и даже возмущались новым начальником, но это ровно ничего не доказывало и не имело ровно никакого значения. Ведь критиканам тоже было гораздо важней иметь хлеб насущный, чем бунтовать. В конце концов и они смирились. И Хохваген оказался самым подходящим человеком на самой подходящей должности, который помыкал нижестоящими и пресмыкался перед стоящими выше.

Разумеется, господа советники и прочие особы вовсе не собирались утверждать, что Мартин Брунер не дорос до этой должности. Нет, разумеется, нет! Напротив! Но, — поясняли они, — на общественность может произвести дурное впечатление, если на этом посту окажется человек, у которого было какое-то судебное дело. Поэтому со всех точек зрения гораздо лучше, если на место начальника отдела назначают лицо ни в чем не замешанное.

В это же время начальника отдела кадров Георга Шварца, в награду за его безупречную службу и исключительную преданность делу, возвели в ранг советника магистрата.

Будучи человеком скромным, он, разумеется, старался держаться на первых порах в тени. Прошло некоторое время, прежде чем он, проникшись сознанием собственного значения, начал здороваться, почти не склоняя головы. Впрочем, по привычке, глаза его были потуплены, как и прежде.

Брунер по-прежнему честно выполнял свой долг, только стал раздражительней. Иногда он сам бранил себя за это. Зато, если ему случалось встретить просителя, который находился в полной растерянности и решительно не знал, куда броситься, Брунер сразу становился удивительно спокойным. Ему приходилось также очень беречь Люциану: она стала слишком нервна и чувствительна. Да и дети, к счастью, подросли и требовали неусыпного внимания и участия к своим делам.

Однажды он повстречал Грабингера.

— Разрешите осведомиться, как поживает ваш выговор? — спросил он.

Грабингер засмеялся.

— Понятия не имею. Прошло столько лет! Вероятно, он скончался, царство ему небесное. Пойдемте ко мне, я получил новый каталог.

Они исчезли в библиотеке.

Здесь теснились книги, корешок к корешку. У каждой была своя судьба, но вместе они составляли непостижимую, сложную тайну. Брунеру ясно вспомнилось детство, когда каждый час полон надежд и приключений, когда в жизнь вгрызаешься, словно в только что сорванное яблоко. Сейчас он увидел длинный ряд лет, повернувшихся к нему спиной. Беспомощный и удивленный, он стоял и следил за бесшумным движением времени.

Было уже поздно, когда, погруженный в свои мысли, Брунер возвращался домой. Он никак не мог освободиться от них и оставить их у порога. Так и вошли они вместе с ним в его комнату. В углу тикал будильник: время-ушло, время-пришло, время-ушло, время-пришло.

— Мы живем в мире за высокими стенами, — мелькнуло у него. — А свобода там, за стеной. И достигнут ее лишь те, кто видит во мраке, кто умеет видеть человека, кто излучает свет для окружающих. И стены не могут явиться препятствием на их пути.

— Ты что-то сказал? — спросила Люциана.

Он очнулся.

— Разве я что-то сказал?

Да, ей так показалось.

— Я решила, что ты читаешь вслух. Давно я уже его не видела…

Только теперь он заметил, что держит свой дневник.

«…Передо мной и позади меня поле боя. От земли подымаются крики раненых — полумертвых, полуживых. На земле грохочет гром пушек и танков. Танк надвигается на меня. Он уже приблизился ко мне. Багровочерный плевок из его круглой и темной пасти попадет прямо в меня. А вдруг этот бряцающий великан навалится всем своим телом, вдавит в землю, превратит меня в горсть праха? Господи, спаси!

Должно быть, я потерял сознание. Может быть, я умер. Умер, конечно! Но скоро я почувствовал, что смерть моя совсем особая, неописуемая. Я жил тысячекратно легко… Я хотел бы остаться в этом состоянии навсегда.

И тут ко мне воззвал ОН.

— Мартин Брунер! Твой час еще не пробил. Ступай и выполняй свой долг на земле!

Пылающий свет потух, и я снова остался один. Я услышал грохот. Один из танков покатился прочь. Казалось, он собирается протаранить горизонт. Он превратился в темную точку. Над землей все еще несся грохот орудий и стоны раненых. А я был жив…

Через четыре часа меня разыскали. Врач сказал, что в течение нескольких лет он, пожалуй, починит меня. Увидим!»

Мартин опустил свой дневник.

— Так что же, что мы увидели? Что произошло с тех пор, как я вышвырнул костыли и стал ходить на собственных ногах? Я не сделал ничего значительного, ничего особенного, ничего, чего бы не мог сделать любой человек. И все же у меня часто бывало чувство, точно земля ускользает из-под ног, точно я совсем не имею веса. Тогда я швырнул на чашу все огорчения, брань и злобу, мечту о возмездии и жажду мщения, бессилие и оцепенение, все мелкие уколы и удары дубиной. Но эта чаша не перетянула той, на которую я положил новые дерзновения и новые надежды. Это не легко, но я убедился на собственном опыте: человек может сохранить свое человеческое достоинство.

Люциана кивнула.

И Мартин увидел, что он не одинок.

Он поднялся и только теперь заметил письмо.

— Его принесли вечером!

Почерк был ему не знаком. Он вскрыл письмо с некоторой тревогой.

«Дорогой друг,

мы все живы и здоровы; оказывается, умереть не так просто. Сегодня у меня наконец передышка, и я решил вкратце изложить тебе веселую историю моей жизни. Первая ее часть тебе уже известна, поэтому я начну сразу же со второй, с того дня, когда мы расстались с тобой и я уехал с твоей справкой в кармане».