Чтение онлайн

На одном из кресел сидела маленькая Маргита и кормила куклу кашей.

Брунер похвалил прекрасную кустарную работу и вдруг увидел маленькую полочку, которая висела на стене. На ней было нарисовано сердце, а в горшке на полочке росла зеленая ветка, на которой висела пустая пузатая бутылка.

— Последняя, упокой господи, ее душу! — засмеялся хозяин. — С этим покончено. Просто покончено. Правда, Марианна? Разумеется, при случае можно выпить, но только чуть-чуть, так, для отвычки. Об этом и говорить не стоит. У меня просто апатия.

Марианна одобрительно кивнула и улыбнулась.

— Он почти совсем бросил пить. Зато больше работает.

Отставной пьянчуга налил стаканчик дорогому гостю.

— Нет, вы должны отведать!

Брунер не стал чиниться и выпил.

— Надеюсь, мы останемся добрыми друзьями?

— Еще бы! — засмеялся хозяин и похлопал его по плечу. — Вы спасли мне жизнь. Без вас я бы просто спился…

Спускаясь по лестнице, Брунер столкнулся у выхода с какой-то женщиной.

— О господи Иисусе, господин начальник! Знаете, я живу — извиняюсь, конечно, — я живу все еще здесь. Он меня не выбросил. А с тех пор как женился, стал совсем другим человеком. Вы — извиняюсь, конечно, — вы, видно, изгнали из него беса!

— Нет, уж этого я не умею, — возразил Брунер. — Но я очень рад, что вы живете мирно.

— О, он даже починил мне диван. Знаете, когда много детей… А жена его — извиняюсь, конечно, — она сущий ангел…

Брунер пожелал ей, черту и ангелу и дальше жить в мире и благополучии и оставил городской район, в котором серая булыжная мостовая могла бы рассказать еще много удивительных историй.

— Плевать мне на мою реабилитацию, — сказал он, обращаясь к самому себе. — Пусть делают, что хотят. Пусть я привязан к земле, я все же над ней парю. Это и есть моя тайна. Каждодневно и ежечасно я погружаюсь в будничную действительность, и в то же время всегда и непрестанно поднимаюсь над ней. Я раздвоен, и я един. Что значит тело без души? Каким бы оно ни было тренированным и сильным, тело неуклюже и неповоротливо. Оно не может следовать за полетом и подвижностью духа. В минуту, которую чувствует тело, дух пролетает много лет. Тело относится к духу, как время к вечности.

Брунер продолжал идти, насвистывая в честь перемены в своем настроении. Он заранее радовался Люциане, нежданному воскресенью, которое не значилось по календарю, равнодушию к груде дел на своем письменном столе и снова Люциане. Интересно, что она сейчас делает? Может быть, тоже насвистывает? А может быть, стоит у окна и поджидает его? Глупости, у нее и без того довольно работы. Она вечно занята.

Люциана, действительно, была в кухне, но она стояла неподвижно, не шевелясь. Время от времени Люциана трясла головой, словно стараясь что-то вытряхнуть из себя, и бормотала. Куда девались все ее принципы, гласящие, что человек должен быть сильным, что нужно уметь преодолевать житейские неприятности? Куда они подевались? Исчезли. Исчезло все. Остался только вопль, которого никто не слышал, да сжатый кулак, ударявший в пустоту.

— Ты все обдумала, Люциана? — прошептал кто-то ей на ухо.

— Мне нечего думать. Не хочу больше, и все!

— Ты играешь, Люциана. Ты играешь со своей злобой, со своим мужеством, со своей любовью.

— У меня нет уже ни злобы, ни мужества, ни…

— Погоди, не торопись, милая! Возьми себя в руки. Перестань дурить.

— Ты так считаешь?

— Да!

— Но как же мне справиться с собой? Я стала невыносима. Я уже нисколько не похожа на других. У них радостные лица, они умеют веселиться и брать себя в руки, распускаться и опять приходить в себя. Одна я отверженная. Я стала в тягость всем своим близким. Как же мне справиться с собой?

— Тс, тиш-ше, дитя мое!..

Кто это нашептывает ей в уши? Она закрыла лицо руками и заплакала.

— Нет, я буду спокойна, очень спокойна и холодна. Если бы только сердце не колотилось так отчаянно! Неужели это пробуждается любовь к незнакомцу? Он завораживает меня своими ласками, он манит меня на черный ковер — нет, нет, не хочу, не сейчас, никогда…

— Вот и я! Нас отпустили сегодня раньше!

Сын швырнул ранец на стол и потянул носом.

— Ты ничего не чувствуешь, мама? — сказал он, вопросительно глядя на нее. — Господи боже, все краны открыты!

Он бросился к газовой плите и проворно завернул краны, один за другим.

Перестало шуметь, но запах остался. Так сильно пахло газом, что мальчик немедленно распахнул окна и двери. Сквозняк шевелил его волосы.

— Мне просто дурно делается, — сказал он, видя, что она молчит.

Ветер трепал ее платье.

— Должно быть… вероятно… когда я чистила плиту… ее нужно было наконец вымыть…

Она пыталась ухватиться за стену.

— Я, верно, нечаянно отвернула краны…

— Ну-ка уходи отсюда! — сказал мальчик решительно и повел ее в комнату. — Какое счастье, что хоть я сразу все заметил.

— Конечно счастье, сынок!

Для детей эти годы тоже не прошли бесследно. На старшего уже легли тяжелые впечатления удивительной действительности, но он не сумел еще их переварить. Мальчик все больше замыкался в себе и все реже смеялся.

Прошел еще год. Мартин нашел в ящике извещение. Его вызывали на почтамт для получения заказного пакета. Когда он вскрывал этот пакет, руки его дрожали. Впрочем, это ничего не означало. У него теперь всегда дрожали руки, когда ему приходилось брать пакет или письмо. Но он почти не волновался.

— Люциана! — вскрикнул он, пробежав глазами письмо. — Ответ из высшей инстанции! Мое дело назначено к слушанию через две недели.

Люциана подошла и вместе с ним молча стала читать повестку.

— Через две недели! — повторила она. — Я даже не убеждена, радуюсь ли я. Все это тянется так долго! Все так утомительно!

Мартин провел рукой по ее волосам.

— Как высшая инстанция решит, так и будет. Каким бы ни был приговор, мы с тобой не изменимся.

Нет, в их глазах уже не вспыхнул живой огонек. Но не было в них и выражения тупого, замкнутого равнодушия. Вероятно, они даже не слишком, не до бесчувствия устали, вероятно, они нуждались только в том, чтобы поразмыслить немного, вот как путник, который, остановившись на короткий отдых, рассматривает стакан на столе или смотрит на кошку, крадущуюся в траве. Теперь им казалось, что путь, который они прошли, не так уж долог и не очень тяжел. И если они еще не видели конца, они все-таки знали, что расстояние, которое им осталось пройти, короче и легче оставшегося позади.

Люциана подошла к окну и выглянула на улицу.

— Самое важное — справиться с мелочами, из которых складывается жизнь. Явления значительные всегда развиваются сами по себе. Нам помогают жить множество маленьких рук, которые время от времени протягиваются к нам. Иная помощь вызвала бы в нас только удивление.

Люциана протерла запотевшее стекло и обернулась к мужу.

— А ты как думаешь? Мне кажется, что самые тяжелые бои идут не на арене общественной жизни, а в сокровеннейших глубинах собственного Я.

Он все еще стоял не шевелясь.

— Теперь нам легко рассуждать, теперь, когда мы распахнули последнюю дверь и знаем, что как бы там ни было, за этой дверью решится все.

Он подошел к окну и подал ей руку.

— По крайней мере у нас снова есть цель, и, кажется, мы достигнем ее.

В магистрате царило великое беспокойство. Где только не искал и куда только не звонил Георг Шварц: дело исчезло, и все тут!

— Вы не знаете, где может быть ваше дело? — спросил он у Мартина Брунера.