Чтение онлайн

Для нас позиция была не очень удобная, и я после артподготовки послал в бой два эскадрона. Немцы их подпустили довольно близко, а потом открыли шквальный огонь. Много полегло тогда ребят. Я на коня и в штаб дивизии. А там два генерала пьяных в стельку сидят в обнимку и песни поют. Я доложил, что немец косит нас, эскадрон целый уложил. А командир дивизии, сволочь, достал пистолет и кричит, что меня сейчас пристрелит или позже, если я приказ не выполню. Трусом обозвал. Я в полк. В запале: "По коням, за мной". Конь у меня был лихой, орловец, Артур имя его было, вынес меня на высоту, а под ним мина взорвалась. Коня наповал, а мне ногу осколком в мякоть, правда, ранило и в голову осколок попал. Я сознание потерял, и спасибо моим ребятам, быстро меня в медсанбат. Врачи еле спасли. Высоту мы ту взяли, но дорогой ценой. Орден "Отечественной войны" и за ранение и за ту высоту получил А высота, я в прошлом году на ней был, так, бугорок. А ты говоришь, причем водка.

Рассказал нам полковник и ещё одну историю, до глубины потрясшую меня. Наверное, где-то в военных архивах она лежит за семью печатями, но вряд ли когда будет опубликована.

– Я после госпиталя вернулся в строй. Мы уже во всю гнали немцев.

Мой полк вырвался вперёд и занял город (Примин назвал город, но я не помню какой)

Наш рейд был настолько стремительным, что немцы не успели оказать сопротивления. А гарнизон там был большой. Больше чем две тысячи человек у нас в плену оказалось. Город имел важное значение и немцы очухавшись, решили нас окружить. Мы далеко оторвались от своих и подкрепления не ждали. Пришлось нам отступить. Вооружение их крупное пушки, машины, танкетки, мы взорвали, а стрелковое оружие, сколько могли, столько взяли с собой. Ну а куда пленных девать? Отпустить?

Завтра они против нас опять воевать будут, а меня самого за это расстреляют. Взять их с собой мы не могли. Не ушли бы от преследования. Я принял решение уничтожить их. Загнали их в балку, установили с четырёх сторон их же пулемёты и строчили их до последнего шевелящегося. Вот тогда я впервые увидел, что такое "кровь рекой" Она действительно текла рекой. За ту операцию меня наградили боевиком вот этим, – и показал на орден "Красного Знамени".

– Наградили не за пленных, а за взятие города.

Он замолчал, а я представил ту страшную картину расправы над пленными и спросил по глупости своей:

– Так Вы военный преступник? – и сам испугался своего вопроса.

К моему удивлению, полковник внимательно посмотрел на меня и, покачав головой, задумчиво ответил:

– Эх, Отя-а-н. Победителей не судят. А та река мне и сейчас, иногда снится.

Он резко встал, оделся и не прощаясь, вышел.

К нам в часть довольно часто приезжали всевозможные лекторы с докладами то о семилетке (Хрущёв решил за семь лет догнать Америку), то о международном положении (В Берлине был "поджигатель войны" Вили Брандт, а в Боне и в Вашингтоне такие же плохие Аденауэр и Эйзенхауэр и т. д.). Лекции были скучными, длились не меньше часа, и пока лектор читал, уставившись носом в бумаги, солдаты, сидя в тёплом зале, засыпали.

Сержанты ходили по проходам и будили спящих. Они и сами с удовольствием поспали бы. Когда такой лектор приехал, я был дежурным по КПП и пошёл в туалет. На одном из очков сидел, снявши штаны, солдат. Другой солдат с ломом сбивал наледи. Он расстегнул бушлат и на его груди качался на подвеске "Орден Ленина". Обычно туалет убирают как наказание. Я ему сказал:

– Не стыдно тебе позорить Ленина? Снял бы на время уборки орден, – на что он мне резонно ответил:

– А пусть меня не посылают убирать говно.

Зимой часто приходится бегать в туалет, и я минут через сорок опять туда забежал.

Там в той же позе сидел тот же солдат. Я его спросил:

– Что, живот прихватило?

– Та не, просто я на лекцию не хочу идти.

Я долго смеялся, представляя, как мы мучились на этих лекциях, а этот солдатик нашёл подобный выход из положения, рискуя отморозить себе то, что ещё могло пригодиться. Правда, в тот день было не очень морозно.

А теперь я хочу рассказать о том поступке, который я совершил в этой части и который не даёт мне покоя всю жизнь, потому, что два человека, которых я уважал и хотел сделать им добро, выручить, думают обо мне, как о подлеце. Я, казалось бы, должен отмаливать этот грех, но я греха, видит Бог, не совершал. Я всегда волнуюсь, когда вспоминаю этот поступок. Хочу найти для себя выход из той ситуации, в которую попал. Но не нахожу. Может кто-то из моих читателей найдёт для меня, тогдашнего, выход из положения? Итак, всё по порядку.

Были у нас в части два человека. Сержант Николаев, секретарь комсомольской организации учебной роты, симпатичный парень, и старший сержант Чибирёв, секретарь комсомольской организации части.

Оба были хорошими парнями. Я ещё тогда был курсантом и не мог с ними общаться на равных, но иногда приходилось по службе. Я их уважал и они ко мне нормально относились, без всяких предвзятостей. Служба их шла хорошо, оба вступили в кандидаты партии. Чибирёв был уже членом партии, но, как секретарь комсомольской организации, был членом ВЛКСМ, а попросту комсомольцем. Эти ребята были в городе по делам службы (увольнительных в Северске не было), зашли в какую-то столовую и взяли по кружке пива. И здесь их застукал патруль. Мы знаем, какой противник алкоголя был Примин, и над ними нависло тяжёлое наказание.

Ни в одном Уставе того времени не указывалось на то, что солдат не имел права выпить сто грамм водки или кружку пива. Сержант или старшина срочной службы не приравнивался к ефрейтору сверхсрочнику, у которого было больше прав, хотя по закону все люди в СССР имели равные права. Никогда, ни в одном документе военнослужащий не наказывался за распитие спиртных напитков, тем более пива.

Находились другие причины для наказания, вроде самовольной отлучки из части и т.д. ,

Вдруг, ещё днём, поступила команда всем зайти в клуб и занять места в зале. Места в зале занимаются повзводно. Зашёл со своим взводом и я. Только мы уселись, прибежал посыльный и вызвал меня опять срочно, бегом в казарму. Я побежал. В комнате для сержантов сидело несколько офицеров, и обратился ко мне старший лейтенант Кислицин, которого я недолюбливал за косноязычие. Он например говорил: "Скотину с паразитом в больницу положил". Это значило, что он жену с ребёнком положил в больницу. Он мне сказал, что сейчас будет комсомольское собрание и мне оказано доверие выступить первым, и первым предложить наказание, которое заслужили два пьяницы.

Наказание будет самым суровым: исключение из комсомола. И это должен предложить я. А если их исключат из комсомола, их сегодня вечером исключат из партии, завтра разжалуют в рядовые и отправят разгружать цемент. Такое указание дал полковник Примин. Я дал согласие выступить и когда шёл в клуб понял на что меня толкают, и какую подлянку я согласился сделать. Я подумал вернуться и отказаться, но тогда я нагнету на себя гнев командования, а они найдут другого на первое выступление. На больших собраниях, как правило, проходит при голосовании первое предложение, и тогда обоим парням грозит цемент, а хуже не бывает. Больше того, исключение из комсомола и партии ставит крест на их дальнейшую карьеру. Это как в средние века преступникам на лбу выжигали клеймо. Так я тогда думал. И я решил изменить своё предложение. Будь что будет. Ну буду я виноват перед командованием, меня за это на цемент не пошлют, а ребятам я попробую облегчить судьбу. Я никому об этом из своих сослуживцев не успел сказать, потому что, как только я вошёл в клуб, сразу началось собрание и меня вызвали на сцену.

Я сделал вступительное слово, в котором привёл, как пример, футболиста Стрельцова которого пьянка и "звёздная болезнь" довела до тюрьмы, а затем внёс предложение обоим "нехорошим" ребятам, ставшим на путь пьянства, объявить по строгому выговору, без занесения в учётную карточку. Что тут началось. На трибуну выходили один на одним офицеры и говорили, что это наказание для них очень мягкое, что Отян, видимо, сам на грани "звёздной болезни" и поэтому вынес такое предложение, и что пьянству бой и т.д. Поставили вопрос на голосование, причём первым предложением представили вопрос об исключении. Но тут встал Володя Лукашенко из нашего взвода, (бывший шахтёр) и сказал, что ставить на голосование нужно в порядке поступлений предложений. Ведущие собрание его не захотели даже слушать. Поставили вопрос об исключении из комсомола. В зале не поднялось ни одной руки. Вскочил замполит и начал всех убеждать, что надо их исключить, им не место в передовых рядах советской молодёжи.

Опять поставили вопрос об исключении. Несколько человек подняли руки, но когда начали считать, весь зал обернулся поглядеть на них, и они быстро опустили руки. Один сержант Ференец продолжал держать.

Это был уже бунт, неслыханный в те времена, но была тогда уже хрущевская оттепель и в воздухе только чуть-чуть запахло демократией. Как потом убедились, только запахло.

Голосовали и по другим, более жёстким предложениям чем моё, но прошло моё, как самое мягкое. Собрание закрыли. Солдаты и сержанты расходились, шумно обговаривая прошедшее собрание, офицеры молча. На выходе стоял ст. лейтенант Кислицин. Я хотел пройти мимо, но он отозвал меня в сторону и зашипел в мой адрес угрозы. Именно зашипел, потому что не мог говорить громко. Я ничего не ответил.