Слышащая
Шрифт:
– Да нет… – пролепетала я, не ожидавшая ничего подобного, – ничего страшного… Не беспокойтесь…
– Я настаиваю.
Что-то странное было в нём. И не только в манере речи – в нём самом. Мне хотелось, чтобы он поскорее ушёл. Возможно поэтому я не стала спорить.
Мы вошли в лаборантскую одновременно, но я, захватив тряпку, вернулась обратно в лабораторию, предоставив кулер и банку «Нескафе» в его распоряжение. Несколько минут спустя альбинос появился на пороге лаборатории, держа в руках мою кружку. Как только он поставил её на стол, я, скорее нервничая, чем из вежливости, схватила её и отхлебнула кофе. А о том, что забыла поблагодарить его, вспомнила лишь когда он ушёл. Впрочем, он не попрощался, так что в споре о том, кто из нас был более невежлив, определить победителя было бы непросто.
Альбинос оставил меня в недоумении. Я отчётливо слышала короткое эхо вслед за каждым словом, которое он и я, разговаривая, произносили. Но в помещении таких размеров, как наша лаборатория, да ещё заставленном мебелью и приборами, эхо возникнуть не могло – это я знала ещё из школьного курса физики. Странно.
Мои мысли вдруг прервала резкая боль, пронзившая левую руку. Ненавистное багровое пятно на запястье горело, будто это был свежий ожог. Я внимательно осмотрела кожу, но, к своему удивлению, не нашла никаких изменений.
В этот момент бабушка ворвалась в лабораторию и подлетев ко мне, едва не сбила с ног. А затем, оглядев меня с головы до ног, жестом спросила, всё ли со мной в порядке. Её руки заметно дёргались, когда она жестикулировала, как бывало, когда она была чем-то сильно взволнована.
Несмотря на её глухоту, общаясь с ней на языке жестов я всегда сопровождала движения рук фразами, поэтому постаралась как можно спокойнее произнести:
– Всё в порядке, ба. Что-то случилось?
Я вслушалась в звук собственного голоса, но на сей раз он звучал вполне обычно – никакого эхо не было. Нетерпеливыми жестами бабушка спросила меня, приходил ли кто-либо в лабораторию.
– Да, – ответила я, – приходил новый стажер-иностранец, но Инны Валентиновны не было, так что он зайдёт завтра.
Бабушка побледнела как полотно. Боясь, что ей стало плохо, я шагнула к ней и хотела взять за руку, но она резко отстранилась.
– Ты нормально себя чувствуешь? – забеспокоилась я.
Бабушкин ответный жест говорил, что она в порядке, но я сомневалась всё больше – её как будто била мелкая дрожь. Я решила, что узнав от Инны Валентиновны, что мне придётся работать ночью, она переживала из-за этого. Я поспешила успокоить её и сказала, что, возможно, даже успею вздремнуть в лаборантской, хотя и не рассчитывала на это. Но к моему удивлению у бабушки не было ни единого возражения – она только кивнула.
– Ба, с тобой точно всё хорошо? – ещё раз переспросила я.
Бабушка снова кивнула и отмахнулась от дальнейших расспросов. Я знала, что недавно руководство НИИ поднимало вопрос об её уходе на пенсию – это стало для нас громом среди ясного неба. Бабушка не представляла жизни без работы, так что с тех пор, как это случилось, она была сама не своя. Поэтому увидев её такой опустошённой, я решила, что эта тема, возможно, вновь была затронута кем-то из вышестоящих, и это могло выбить её из колеи. Вскоре бабушка ушла домой, и я осталась в лаборатории одна.
Глава 3. Другая частота
Запястье, о котором, волнуясь за бабушку, я успела забыть, вновь заныло, и я решила, что хладагент, вероятно, вызвал у меня аллергию, попав на кожу. Мне снова вспомнился разговор с альбиносом: эхо, которое я отчётливо слышала, но не могла объяснить, не давало мне покоя.
Устроившись за столом я придвинула к себе ноутбук и вышла в интернет. Гугл-поиск по свойствам хладагента подтвердил, что при длительном контакте его пары способны вызывать слуховые галлюцинации. Возможно, причина загадочного эхо была в этом, ведь в хранилище я надышалась порядочно. Я вновь отхлебнула кофе, но он уже успел остыть и годился разве что для того, чтобы быть слитым в горшок с кактусом – единственным растением в лаборатории, которое недопитый кофе и холод сделали практически неуязвимым: он круглый год радовал глаз своим вечнозелёным окрасом и даже иногда цвёл.
Взглянув на часы я сообразила, что давно пора было возвращаться к эксперименту, а ещё, что – несмотря на радужные перспективы, нарисованные для бабушки, – спать мне в ту ночь не придётся. Не велика потеря – обычно, стоило мне лечь в постель, как рой бесполезных мыслей атаковал со всех сторон, так что к утру я зачастую не могла с уверенностью сказать, спала ли вообще. Тем более, что никогда не видела снов.
Вкрутив, наконец, многострадальные клапаны на места, я запустила криоустановку. К моей радости, равномерный гул заработавшего двигателя возвестил о том, что мои старания не пропали даром. Всю ночь я следила за работой установки и записывала результаты измерений, одновременно готовя расчёты.
Темпы таяния подлёдной мерзлоты в Арктике оказались не такими уж катастрофическими – века три-четыре она продержится. Так что вероятность апокалиптического сценария, которая так взволновала нашу профессуру, мала, и сенсацию на грядущую конференцию директор НИИ не привезёт. Все переполошились из-за подлёдных запасов метана: на дне Северного Ледовитого океана под километровыми слоями мерзлоты они очень велики. Уже сейчас из-за постепенного таяния подводных льдов метан выходит на поверхность, но опасения учёных вызывает не постепенный, а массовый выброс метана, ведь газ в таких объёмах способен отравить атмосферу Земли, сделав её непригодной для жизни. Мои расчёты говорили, что для массового выброса нагрев мерзлоты должен возрасти в сотни раз, а этого не предвидится, даже если ни одна страна мира не будет соблюдать ни Киотский протокол, ни другие договорённости по климатическим изменениям. Отчёт был готов аккурат к началу нового рабочего дня.
Ночью меня поддерживали кофе и пирожки, которые Надя заботливо захватила из столовой в обед, предугадывая, какая весёлая ночь мне предстояла, но силы мои были на исходе. Я уже готова была упасть на диван в лаборантской и забыться хотя бы на несколько минут, когда заметила на лабораторном столе открытую ёмкость с хладагентом. И как только я могла забыть о нём? Надо было вернуть его в хранилище, пока от повышенной температуры он не пришёл в негодность.
Рабочий день начинался в девять, но большинство сотрудников обычно появлялись на работе не раньше десяти утра, поэтому по пути в хранилище я никого не встретила. Тем неожиданнее оказалось то, что едва войдя туда я поняла, что внутри кто-то был. Резкий звук разбившегося стекла, донёсшийся из глубины помещения, заглушил щелчок замка закрывшейся за мной двери, поэтому моё появление в хранилище, очевидно, осталось незамеченным.
Я хотела пойти на звук, но услышав приглушённые голоса, доносившиеся, как мне показалось, из пространства между стеллажами, замерла и прислушалась. Голоса звучали как будто сквозь какие-то щелчки, но я не могла разобрать ни слова. Стараясь двигаться бесшумно, я приблизилась к месту откуда, как мне казалось, шёл звук, и выглянула из-за боковой стенки стеллажа. То, что я увидела, повергло меня в шок.
В проёме между стеллажами стояли двое – ребёнок, мальчик лет десяти, и моя бабушка. На полу между ними растекался, полыхая пламенем, жидкий реагент. Они разговаривали, не обращая на это никакого внимания. Да, я едва ли могла поверить собственным ушам: моя глухонемая бабушка говорила!
Но самым странным оказалось то, что хотя её голос, как и голос мальчика, звучал на неизвестном мне языке, я понимала то, что слышала. Поток незнакомых звуков мгновенно трансформировался в моей голове в слова на русском языке, как будто у меня в мозгу работал синхронный переводчик. Я услышала лишь обрывок разговора:
– Она уже расщеплена! – произнесла бабушка. – Прошу, дайте мне поговорить с отцом! Она нужна нам!
Бабушка обращалась к мальчику склонив голову, с почтительностью, как будто говорила с человеком, обладавшим непререкаемым авторитетом.