Смех сквозь слезы, Чёрный Саша

Смех сквозь слезы

Чёрный Саша

Шрифт:

Звание солдата почетно.

Воинский устав

«“Всяк солдат слуга престола И защитник от врагов…” Повтори! Молчишь, фефела? Не упомнишь восемь слов? Ну, к отхожему дневальным, После ужина в наряд!» Махин тоном погребальным Отвечает: «Виноват!» – «Ну-ка, кто у нас бригадный?» — Дальше унтер говорит И, как ястреб кровожадный, Всё глазами шевелит… «Что – молчишь? Собачья морда, Простокваша, идиот!.. Ну так помни, помни ж твердо!» — И рукою в ухо бьет. Что же Махин? Слезы льются, Тихо тянет: «Виноват…» Весь дрожит, колени гнутся И предательски дрожат. «“Всех солдат почетно званье Пост ли… знамя… караул…” Махин, чучело баранье, Что ты ноги развернул? Ноги вместе, морду выше! Повтори, собачий сын!..» Тот в ответ всё тише, тише Жалко шепчет: «Господин…» – «Ах, мерзавец! Ах, скотина!» В ухо, в зубы… раз и раз… Эта гнусная картина Обрывает мой рассказ…

<1906>

Балбес

За дебоши, лень и тупость, За отчаянную глупость Из гимназии балбеса Попросили выйти вон… Рад-радешенек повеса, Но в семье и плач и стон… Что с ним делать, ради неба? Без занятий идиот За троих съедает хлеба, Сколько платья издерет!.. Нет в мальчишке вовсе прока — В свинопасы разве сдать, И для вящего урока Перед этим отодрать? Но решает мудрый дядя, Полный в будущее веры, На балбеса нежно глядя: «Отдавайте в… офицеры… Рост высокий, лоб покатый. Пусть оденется в мундир — Много кантов, много ваты, Будет бравый командир!» Про подобные примеры Слышим чуть не каждый час, Оттого-то офицеры Есть прекрасные у нас…

<1906>

Кому живется весело?

Попу медоточивому — Развратному и лживому, С идеей монархической, С расправою физической… Начальнику гуманному, Банкиру иностранному, Любимцу иудейскому — Полковнику гвардейскому; Герою с аксельбантами, С «восточными» талантами; Любому губернатору, Манежному оратору, Правопорядку правому, Городовому бравому, С огромными усищами И страшными глазищами; Сыскному отделению И Меньшикову-гению, Отшельнику Кронштадтскому, Фельдфебелю солдатскому, Известному предателю — Суворину-писателю, Премьеру – графу новому, Всегда на всё готовому, — Всем им живется весело, Вольготно на Руси…

1906

Пастырь добрый

«Долой амнистию,

Да здравствует смертная казнь!»

От монашеского пенья, От кадильных благовоний Прикатил для управленья Из Житомира Антоний. Там, в провинции доходной, Украшался он виссоном И средь знати благородной Пил душистый чай с лимоном. А за ним весьма прилежно «Мироносицы» ходили, В рот заглядывали нежно И тихонько говорили: «Ах, какой епископ статный Управляет нынче нами! Просвещенный, деликатный, С изумрудными глазами…» Через месяц аккуратно Для людей непросвещенных Он прочитывал приватно Поучений ряд ученых: О Толстом и о Ренане С точки зрения вселенской, О диавольском обмане, О войне, о чести женской… Тексты сыпались привольно, Речь текла легко и гладко… Я там был… дремал невольно И зевал при этом сладко… Что Ренаны, что Толстые? Отщепенцы, басурмане! Лишь епископы святые — Чистой крови христиане… Прочитав теперь в газете, Как Антоний отличился В Государственном совете, Я ничуть не удивился: Где муаровые рясы В управленье влезть сумеют — В черносотенстве лампасы Перед ними побледнеют!.. В каждом слове кровожадность, Пресмыканье, фарисейство, И смиренная «лампадность», И высокое лакейство. Христианнейший язычник Черной злобою пылает. Где тут пастырь, где опричник — Пусть досужий разбирает… «Им амнистию?!» – смеется, И цепям поет: «Осанна!» Ликование несется Из самаринского стана… Ах, епископ-звездоносец С изумрудными глазами! Сколько бедных «мироносиц» Недовольны будут вами!..

1906

«Пьяный» вопрос

Мужичок, оставьте водку, Пейте чай и шоколад. Дума сделала находку: Водка – гибель, водка – яд. Мужичок, оставьте водку, — Водка портит божий лик, И уродует походку, И коверкает язык. Мужичок, оставьте водку, Хлеба Боженька подаст После дождичка в субботку… Или «ближний» вам продаст. Мужичок, оставьте водку, Может быть (хотя навряд), Дума сделает находку, Что и голод тоже яд. А пройдут еще два года — Дума вспомнит: так и быть, Для спасения народа Надо тьму искоренить… Засияет мир унылый — Будет хлеб и свет для всех! Мужичок, не смейся, милый, Скептицизм – великий грех. Сам префект винокурений В Думе высказал: «Друзья, Без культурных насаждений С пьянством справиться нельзя…» Значит… Что ж, однако, значит? Что-то сбились мы слегка, — Кто культуру в погреб прячет? Не народ же… А пока — Мужичок, глушите водку, Как и все ее глушат, В Думе просто драло глотку Стадо правых жеребят. Ах, я сделал сам находку: Вы культурней их во всем — Пусть вы пьете только водку, А они коньяк и ром.

1908

Размышление современного интеллигента

Засунув руки в брюки, Гляжу во двор от скуки. В мозгу мотив канкана, В желудке газ нарзана. У старых бочек парни: Детина из пекарни И всяких прав поборник — Алёха, младший дворник. Они, возню затеяв, На радость ротозеев, Тузят – резвы и прытки — Друг друга под микитки. А мне, ей-ей, завидно… Мне даже как-то стыдно, Что я вот не сумею Намять Алёхе шею. Зачем я сын культуры, Издерганный и хмурый, Познавший с колыбели Осмысленные цели? Я ною дни и ночи, Я полон многоточий; Ни в чем не вижу смысла; Всегда настроен кисло. Мне надоели шахи, Убийства, сплетни, крахи. Растраченные фонды И кража Джиоконды… Я полон слов банальных — Газетных и журнальных… О неврастеник бедный, Ненужный, даже вредный! Зачем в судьбе случайной Я не хозяин чайной, Не повар, не извозчик, Не розничный разносчик? Я мог бы в речи жаркой Марьяжиться с кухаркой, Когда у кухни бодро Она полощет ведра. И дворник, полный местью, За то меня честь честью, Забывши про поливку, Хватил бы по загривку. И этот вызов тонкий, Отведавши «казенки», Я принял бы покорно Душой нерефлекторной.

<1911>

Новый «изм»

Нет денег, угол хуже склепа, Талант в пределах ремесла, Работать скучно, ждать нелепо, И конкурентам нет числа. Что делать? Тлея незаметно, Писать портреты с чахлых дев? Но самолюбие – как Этна, Но самолюбие – как лев! И вот развязные кастраты, Раскрасив синькой животы, Толпою лезут в Геростраты И рушат славных с высоты. «Долой слащавых Тицианов! Долой бездарных пастухов! Под гром турецких барабанов Построим храм из лопухов!» И спорят: в центре крыши – двери, Вдоль пола – окна. Принцип прост! Со стен глядят смешные звери: Шесть ног, шесть глаз, из пасти – хвост. Пускай прием не гениальный, Но он испытан. Цепь зевак Бежит, шумя, на вид скандальный В салон «Квадратный Вурдалак». Сначала хохот и глумленье, Потом, глядишь, один, другой Стоит у стенки в размышленье, Тряся задумчиво ногой… «А нет ли здесь чего такого? Ведь сам маститый разъяснил, Что Врубель тоже был сурово Осмеян стадом пошлых сил…» В четверг маститый гибкий критик Оценит новый «Вурдалак», — Он в ногу с веком и политик, И он напишет… так и сяк. Готово «Новое теченье»! Смеются, спорят и хулят, — А вурдалаки в восхищенье Пьют легкой славы острый яд…

<1913>

Воробьиная элегия

У крыльца воробьи с наслаждением Кувыркаются в листьях гнилых… Я взираю на них с сожалением, И невольно мне страшно за них: Как живете вы так, без правительства, Без участков и без податей? Есть у вас или нет право жительства? Как без метрик растите детей? Как воюете без дипломатии, Без реляций, гранат и штыков, Вырывая у собственной братии Пух и перья из бойких хвостов? Кто внедряет в вас всех просвещение И основы моралей родных? Кто за скверное вас поведение Исключает из списка живых? Где у вас здесь простые, где знатные? Без одежд вы так пресно равны… Где мундиры торжественно-ватные? Где шитье под изгибом спины? Нынче здесь вы, а завтра в Швейцарии, — Без прописки и без паспортов Распеваете вольные арии Миллионом незамкнутых ртов… Искрошил воробьям я с полбублика, Встал с крыльца и тревожно вздохнул: Это даже, увы, не республика, А анархии дикий разгул! Улетайте… Лихими дворянами В корне зло решено ведь пресечь — Не сравняли бы вас с хулиганами И не стали б безжалостно сечь!

<1913>

Правила для родителей

Посвящается Министерству

народного просвещения

Родитель при встрече с директором сына Обязан всегда становиться во фронт. Супруга ж родителя молча и чинно Берет «на кра-ул» черный шелковый зонт. Одежда родителей в будни простая: Суконное платье не в ярких тонах. По табелям – блузки из белого фая И черные фраки при черных штанах. Небуйным родителям с весом и с чином Дозволен прием всех казенных питей. Курить разрешается только мужчинам, Но дома, притом запершись от детей! За чтением книг наблюдает инспектор — За книгой приходит отец или мать. Газету всегда выбирает директор. На пьесах «с идеей» отнюдь не бывать. О каждом рождении чада родитель Обязан в гимназию сам донести. Предельную норму блюдет попечитель: Не менее двух и не больше шести. С детьми разговаривать можно, но редко… Нельзя возвращаться в ночные часы. Прическа у женщин должна быть под сеткой. Мужчинам же можно носить и усы. В гостиной над печкой (отнюдь не в передней) Повесить портреты всех школьных властей. По праздникам слушать попарно обедни, Чтоб сим благотворно влиять на детей. Раз в месяц всех дворников классный наставник Обходит, чтоб справки о всем навести: Кто вел себя плохо, тех местный исправник Сажает – от месяца до десяти. У скромных родителей – скромные дети, А путь послушанья – путь к лучшей судьбе. Родители мудрые правила эти Должны постоянно носить при себе.

<1913>

Стихотворения

1926–1932 гг.

Пасха в Гатчине

А. И. Куприну

Из мглы всплывает ярко Далекая весна: Тишь гатчинского парка И домик Куприна. Пасхальная неделя — Беспечных дней кольцо, Зеленый пух апреля, Скрипучее крыльцо… Нас встретил дом уютом Веселых голосов И пушечным салютом Двух сенбернарских псов. Хозяин в тюбетейке, Приземистый как дуб, Подводит нас к индейке, Склонивши на бок чуб… Он сам похож на гостя В своем жилье простом… Какой-то дядя Костя Бьет в клавиши перстом… Поют нескладным хором, — О, ты, родной козел! Весенним разговором Жужжит просторный стол. На гиацинтах алых Морозно-хрупкий мат. В узорчатых бокалах Оранжевый мускат. Ковер узором блеклым Покрыл бугром тахту, В окне – прильни-ка к стеклам — Черемуха в цвету! Вдруг пыль из подворотни, Скрип петель в тишине, — Казак уральской сотни Въезжает на коне. Ни на кого не глядя, У темного ствола Огромный черный дядя Слетел пером с седла. Хозяин дробным шагом С крыльца, пыхтя, спешит. Порывистым зигзагом Взметнулась чернь копыт… Сухой и горбоносый, Хорош казачий конь! Зрачки чуть-чуть раскосы, — Не подходи! Не тронь! Чужак погладил темя, Пощекотал чело И вдруг, привстав на стремя, Упруго влип в седло… Всем телом навалился, Поводья в горсть собрал, — Конь буйным чертом взвился, Да, видно, опоздал! Не рысь, а сарабанда… А гости из окна Хвалили дружной бандой Посадку Куприна… Вспотел и конь, и всадник. Мы сели вновь за стол… Махинище урядник С хозяином вошел. Копна прически львиной, И бородище – вал. Перекрестился чинно, Хозяйке руку дал… Средь нас он был как дома, Спокоен, прост и мил. Стакан огромный рома Степенно осушил. Срок вышел. Дома краше… Через четыре дня Он уезжал к папаше И продавал коня. «Цена… ужо успеем». Погладил свой лампас, А чуб цыганским змеем Чернел до самых глаз. Два сенбернарских чада У шашки встали в ряд: Как будто к ним из сада Пришел их старший брат… Хозяин, глянув зорко, Поглаживал кадык. Вдали из-за пригорка Вдруг пискнул паровик. Мы пели… Что? Не помню. Но так рычит утес, Когда в каменоломню Сорвется под откос…

Март 1926

Париж

Мистраль

Пускай провансальские лиры звенят: «Мистраль – это шепот влюбленных дриад, Мистраль – это робкий напев камыша, Когда в полнолунье он дремлет, шурша, Мистраль – перекличка мимозных стволов, Дубово-сосновая песня без слов, Мистраль – колыбельная песня лозы, Молитва лаванды и вздох стрекозы…» Пускай провансальские лиры звенят, — Я прожил в Провансе два лета подряд. Сегодня в усадьбе бушует мистраль. С утра замутилась небесная даль, Летят черепицы с грохочущих крыш, В истерике бьется безумный камыш, У псов задираются к небу хвосты, Из книги, шипя, вылетают листы, Верандная кровля, как дьявол шальной, Шуршащее чрево вздымает копной, И кот мой любимый, мой вежливый кот, В отчаянье лапою землю дерет… У моря ли сядешь – лопочет песок, Струится за шиворот, хлещет в висок, Колючие брызги врываются в нос, И ветер горланит, как пьяный матрос. В лесу ли укрытого ищешь угла — Пронзает сквозняк от ствола до ствола, Вверху завывает чудовищный рог, Взлохмаченный вереск скрежещет у ног, А злое шипенье сосновых кистей Вползает под кожу до самых костей… Из хижины старой в окошко гляжу: Дыбясь, виноградник ложится в межу, Вздымаются ленты засохших бобов, И желчь приливает до самых зубов… Кого бы зарезать? Кота или пса? Над крышей шакальи хрипят голоса, Под балкой качается сонная гроздь, — И с завистью тайной косишься на гвоздь. Душа – словно мокрый, слинявший чулок… С размаху бросаешь тетрадь в потолок. В ответ в очаге загудели басы, И сажа садится, кружась, на усы. В саду показался земляк-агроном, Под мышкой баклага с пунцовым вином, Рот стиснут, в глазах смертоносная сталь, Прическу винтом завивает мистраль. Влетевший за ворот воздушный поток Из левой штанины вдруг вырвался вбок… Спина парусит, и бока пузырем. Буксирной походкой берет он подъем. «С веселой погодкой, любезнейший друг!» В ответ агроном описал полукруг И вдруг превратился в живую спираль… . . . . . . . . . . . О, шепот дриады! О, нежный мистраль!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Смех сквозь слезы

Чёрный Саша

Шрифт: