Чтение онлайн

— Боюсь, менты не знают о такой особенности Мартиной психики.

Я сделала второй кофе Островскому и, позабыв все правила гостеприимства, налила себе немного вина.

Он за рулем, а я перед ним даже не извинилась, нагло наливая себе.

Спохватилась и в виде оправдания попросила в следующий раз приезжать на такси.

Островский вздохнул.

— Одна вещь меня беспокоит… Вы знаете, что я сейчас записываю? Спасибо. Так вот, не было времени продумать все досконально, но ведь из зернышек мака можно насыпать курган Костюшки.

— Вы о чем?

— Этот Поренч приехал в Краков два дня назад, остановился у одной из своих девиц… Хотите, я могу и отключить магнитофон, если вам неприятно, уж о слишком тонких вещах пойдет разговор, а я хочу задать очень личный вопрос.

Догадываясь, о каком вопросе пойдет речь, я лишь рукой махнула. Учитывая свой возраст, подозрения подобного рода я бы сочла грандиозным комплиментом.

— Вы считаете, что он в сексе проявлял какие-то потрясающие способности? И этим объясняется привязанность к нему некоторых женщин?

— Что-то в этом духе. — Лично я не проверяла, но у меня есть основания полагать, что он относится к тем редким мужчинам, которые обладают какой-то сверхъестественной способностью покорять женщину. Встречала такого в жизни всего один раз, но и этот раз запомнился. И тот парень был ничто в сравнении с Поренчем, я говорю о внешности, но было в нем нечто… словно какую ауру испускал, бабы к нему липли без разбора, а у того за душой ни ума, ни чувства, один чистоган. Причем бабы всякого рода, от интеллектуалок до деревенских девок У Поренча дело обстояло по–другому. Он отбирал только тех баб, которые что-то собой представляли и могли помочь в его карьере, с их помощью он и взбирался на верхние ступени карьеры.

— Так вы полагаете, он женщин не любил?

— Он любил только одного себя и свою карьеру, но мог расточать восторг перед избранницей, восхищаться ею, уверять, что она — единственная в мире такая. И возможно, в постели тоже был неплох. А зачем вам это?

— Вот я вам сказал, что в Кракове он остановился у одной девицы, так она фанатически предана Поренчу, на костер взойдет, если он потребует, и жизнь за него отдаст. Просто безумие какое-то!

— Я же вам объяснила!

— Тогда получается, что она ему зачем-то временно понадобилась? А потом необходимость в ней отпала.

— Да, типичный жиголо с учетом современных условий и обычаев, хорошо умеет приспосабливаться. Вы хоть и мужчина, но соображаете, — похвалила я, и опять пожалела, что прежде не откусила свой болтливый язык В конце концов, я была заинтересована в Островском и мне не стоило его обижать.

А он и не обиделся. Значит, я права — не глуп.

— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что в данном случае пани целиком полагается на психологические нюансы, которых мужчины, как правило, не выносят. Все эти последние разговоры, слухи, инсинуации… Он наверняка почти все их слышал, ну уж три четверти — наверняка, потому и завел себе в Кракове такую укромную малину. Учитывая, что больше всего он навредил Марте, а вы ее оправдываете… впрочем, я тоже, ну не могу представить ее со штыком в руке, следует больше внимания уделить словам людей, чего полиция, даже если лопнет, не в состоянии сделать. Так что разрешите вернуться к нашим баранам. Всем известно, что между собой люди говорят о многом таком, о чем никогда не скажут полиции. И если не целый курган, то хотя бы небольшую кучку из их нервных высказываний нам удалось собрать. Я переговорил со своими в редакции — кое-что удалось узнать.

Маевский был занят переговорами, недвижимость — неплохой бизнес, но незачем обсуждать во всеуслышание все его нюансы. Где бы тут уединиться? Маевский огляделся. В одном углу нижних апартаментов сидели два типа и что-то шепотом обсуждали, второй угол занял кто-то один, в третьем целовались парень с девушкой, но они сразу же вышли. Пришел кто-то совсем незнакомый, его Маевский не только не знал, но даже и не разглядел толком. Поскольку тип из второго угла пытался их подслушать, Маевский решил подняться наверх, тот за ними не полез, остался.

Знакомый Островскому журналист знал Поренча в лицо, он рассказал, что видел, как тот спускался в закоморки подвала — факт, сразу за Маевским. Он знал, что Маевский собирается обсуждать, знал, что представляет собой Поренч, и хотел знать, станет ли тот подслушивать тайные переговоры Маевского. Даже спустился вниз, огляделся. Он подтверждает: все было так, как Маевский описал полиции. Тогда журналист быстренько вернулся наверх, с трудом разойдясь на узенькой лестнице с кем-то спускавшимся вниз. Того человека он не знает, да и не очень разглядел в полутьме, говорит только: большой, грузный, высокий, чего просто нельзя было не заметить на узкой лестничке. А потом Маевский со своими собеседниками ушел, и знакомый журналист больше никем не интересовался.

О Мартусе больше всех могла рассказать ассистентка постановщика, не любившая Мартусю и завидовавшая ей. Она точно знает: эта лахудра провела внизу целых семь минут. Вылетела вся злая и вздрюченная, да у нее на лице было написано — преступница!

А вот Поренча ждала некая Нюся из рекламы, которая благодаря ему уже два раза показывалась на экране с бутылью оливкового масла первой выжимки. Правда, из-за бутыли Нюсю почти не было видно, но девушка уже считала себя кинозвездой, а Поренч, расточая обаяние, обещался ей помочь. Она видела, как он вошел, и ожидала, когда же поднимется. И клянется всеми святыми, что два раза испытала разочарование. Во мраке появилась человеческая фигура, но не он, и потом вторая фигура — и опять не он! Первым при ближайшем рассмотрении оказался текстовик–неудачник, а вторым — какой-то неизвестный громила, не стоящий внимания. Текстовика она знает в лицо, громилу же вряд ли опознает.

— О Езус–Мария! — переживала я.

— И вот здесь для меня прозвенел звоночек, — заметил Островский. — Я вообще больше верю заносчивым девицам, чем эксцентричным типам. У меня получается, что Марта угодила в какой-то перерыв, Поренч остался внизу, но вряд ли она пошла туда из-за него…

— Не мелите ерунду. Если бы она его долбанула штыком, вообще бы оттуда не выскочила — скорее всего, потеряв сознание, свалилась бы рядом с ним, она при сильном волнении обычно падает в обморок, — такая уж у нее физиологическая конституция. Второй вариант: без сознания свалилась бы уже с некоторым опозданием, в дверях. Но хоть кто-нибудь обратил внимание на того громилу на лестнице?

— То-то и оно! Я не мог выжать из звездной идиотки, в какой очередности разочаровали ее мужчины, поднявшиеся вместо Поренча. Сначала текстовик, потом громила или наоборот? Потому как у меня получается, что кто-то остался внизу с Поренчем один на один.

— У текстовика были какие-нибудь претензии к Поренчу?

— Этого никто не знает, текстовик уверяет, что не было.

А что касается громилы, то и тут проблема, там в принципе было два таких громадных мужика. К тому же оба совершенно незнакомы присутствующим. И они очень путают все расчеты. Вроде бы, считают некоторые, один из них иностранец — скорее всего, немец, швед или американец. Он вышел с паненкой — из тех, которых нанимают, — и ее тоже никто из присутствующих не знал. И который из громил вышел — непонятно. Но оба ушли еще до того, как был обнаружен труп. Обе буфетчицы тоже путаются в показаниях.

— А что менты?

— Ничего, от них много не узнаешь. Магда там здорово увязла. Мотив такой — лучше не придумаешь: оказия подвернулась. Предполагаю, что действовала в аффекте.

— А кто первым ее придумал?

Островский был шокирован.

— И вы еще спрашиваете? Конечно же ассистентка постановщика, и ее горячо поддержала в подозрениях несостоявшаяся телезвезда, остальным все до лампочки, они пассивно согласились с этой версией. А Марта не нашла ничего лучшего, как на первый же вопрос следователя наброситься на него с явным стремлением выцарапать глаза, едва тот упомянул Поренча. Застав ее дома, они обрадовались как дети. Ну и что вы скажете?