Смерть - дорогое удовольствие
Шрифт:
К тому времени, когда я попал на рынок для встречи с Люазо, там царило оживление.
Я припарковал машину напротив ворот Дворца правосудия и пошел по рынку. С глухим прерывистым шипением часы пробили одиннадцать. Люазо стоял перед клетками с надписью «Саillе reproductrice» [49] и, увидев меня, помахал рукой.
– Одну минутку, – извинился он, беря коробочку с надписью «Витаминизированный фосфат». Люазо прочел этикетку «Bicuits pouro iseaux» [50] и сказал: – Это я тоже возьму.
49
Caille reproductrice – перепелка на развод (фр.).
50
Biscuits pour oiseaux – галеты для птиц (фр.).
Женщина за столиком посоветовала:
– «Melange saxon» [51] очень хорош, он самый дорогой, но зато и самый лучший.
– Только пол-литра, – сказал Люазо.
Она отмерила зерно, тщательно завернула его и перевязала пакет. Люазо сказал мне:
– Я его не видел.
– Почему? – Я шел с ним через рынок.
– Его перевели в другое место. Не могу узнать, кто разрешил перевод и куда его перевели. Клерк из архива говорит, что в Лион, но это не может быть правдой. – Люазо остановился перед старой ручной тележкой с зеленым просом.
51
Melange saxon – саксонская смесь (фр.).
– Почему?
Люазо ответил не сразу. Он взял росток проса и понюхал его.
– Его перевели, этот факт. Какие-то указания сверху. Возможно, они хотят использовать какой-нибудь «juge d'instruction», [52] который поступит так, как ему велят. Или, может быть, они уберут его с дороги до завершения enquetes officieuses. [53]
– Вы не думаете, что его перевели для того, чтобы осудить втихомолку?
52
Juge d'instruction – судебный следователь (фр.).
53
Enquetes officieuses – официальное расследование (фр.). Согласно французскому законодательству, префект парижской полиции может своей собственной властью, ни с кем не консультируясь и не испрашивая ничьего согласия, произвести арест, вести допрос, расследование, обыск, конфисковывать письма на почте. Он только обязан проинформировать общественного прокурора и сделать так, чтобы в течении двадцати четырех часов заключенный предстал перед магистратом. Заметим, что магистрат – это часть машины закона, а не отдельный функционер, каким он является в Британии.
Когда арестованный предстает перед магистратом – juge d'inseruction, – полиция объясняет, в чем именно человек подозревается, и магистрат управляет сбором улик и показаний. (В Британии, конечно, человек не предстает перед магистратом до тех пор, пока полиция не соберет доказательства.)
Расследование, проводимое до появления в juge d'instruction, называется enquetes officieuses (неформальное расследование). По закону последнее не дает права на обыск и на снятие показаний, но на практике лишь немногие граждане, сталкиваясь с полицией, протестуют против этого. – Примеч. авт.
Люазо помахал женщине, стоявшей за прилавком. Та медленно прошаркала к нам.
– Я разговариваю с вами, как со взрослым, – рассердился Люазо. – Вы же на самом деле не ждете, что я отвечу, правда?
Он повернулся и пристально посмотрел на меня.
– Возьму-ка я лучше проросшего зерна, – сообщил Люазо женщине. – Канарейка моего друга выглядела не слишком здоровой, когда я в последний раз ее видел.
– Джой хорошо себя чувствует, – возмутился я. – Оставьте его в покое.
– Поступайте, как знаете, – фыркнул Люазо, – но если он сильно похудеет, то сможет пролезть между прутьями клетки.
Я оставил последнее слово за ним. Он заплатил за просо и прошел мимо груды новых пустых клеток, пробуя прочность прутьев, постукивая по деревянным стенкам. На рынке продавались всевозможные птицы в клетках. Им давали зерно, просо, воду и косточку для клювов. Им подстригали коготки, и они были защищены от хищных птиц. Но пели те птицы, что сидели на деревьях.
Глава 23
Я вернулся домой около двенадцати часов. В двенадцать тридцать зазвонил телефон. Звонила Моник, соседка Анни.
– Хорошо, если бы, вы быстро пришли, – сказала она.
– Почему?
– Мне не разрешили говорить об этом по телефону. Здесь сидит один парень. Он не хочет больше ничего мне сообщать. Он спрашивал Анни, а мне ничего не скажет. Вы придете сейчас?
– Приду, – согласился я.
Глава 24
Было обеденное время. Когда Моник открыла дверь, на ней был пеньюар из подстриженных страусовых перьев.
– Англичане высадили десант. – Она хихикнула. – Вы бы лучше вошли, старуха попытается подслушать, если мы будем стоять здесь и разговаривать.
Она открыла дверь и провела меня в тесную комнату, набитую бамбуковой мебелью и столиками. На туалетном столике с пластиковым покрытием стояли четыре вращающихся зеркала и множество флаконов с духами, а также валялась куча косметических принадлежностей. Кровать была не застелена, покрывало закручено под подушки. Экземпляр «Salut les Copains» был разобран на отдельные листы и смят. Моник подошла к окну и толкнула ставни, те открылись с легким стуком.
Солнечный свет устремился в комнату, и стало видно, какая пыль лежит на всем вокруг. На столе валялся кусок розовой оберточной бумаги. Моник достала из него сваренное вкрутую яйцо, отколупнула скорлупу и надкусила.
– Терпеть не могу лето, – сообщила она. – Холмы и парки, открытые машины, из-за которых спутываются волосы, и жуткая холодная еда, которая выглядит, как недоеденные остатки. И солнце, старающееся заставить вас чувствовать себя виноватым, когда вы остаетесь дома. Я люблю быть дома. Я люблю быть в постели, это же не грех, правда, быть в постели?
– Просто дайте мне возможность узнать. Где он?
– Терпеть не могу лето.
– Ну, так поприветствуйте Деда Мороза, – предложил я. – Где он?
– Я пошла принимать душ. Вы сидите и ждите. У вас одни вопросы.
– Да, – согласился я. – Одни вопросы.
– Не представляю, как вы придумываете все эти вопросы. Вы, должно быть, умный.
– Так и есть, – сказал я.
– Честно говоря, просто не знаю, с чего начать. Единственный вопрос, который я до сих пор задавала, это «Вы женаты?», да еще «Что вы будете делать, если я забеременею?». Но даже и тогда мне не говорили правды.
– Вся беда в вопросах. Вы лучше подумайте об ответах.
– О, я знаю все ответы.
– Тогда, должно быть, вам задали все вопросы.
– Это так, – согласилась она.
Она выскользнула из пеньюара и крошечную долю секунды, до того как исчезнуть в ванной, стояла обнаженной. Взгляд ее глаз был насмешливым и не на шутку жестоким.
До ее появления в хлопчатобумажном платье и полотняных теннисных туфлях на босу ногу прошло много времени, заполненного плеском воды и ойканьем.
– Вода очень холодная, – коротко объяснила она. Пройдя мимо меня через комнату и открыв дверь из квартиры на лестницу, она склонилась через перила. – Ты, глупая корова, вода холодная, как лед, – крикнула она в лестничный колодец.
Откуда-то снизу ответил голос старой карги:
– Я не обязана обслуживать по десять человек в каждой квартире, ты, мерзкая маленькая потаскушка.
– У меня есть то, что нужно мужчинам, не то, что у тебя, старая свинья.
– И ты не устанешь отдавать это им, – прокудахтала в ответ карга. – Чем больше, тем веселее.
– Тьфу! – прокричала Моник и, прищурив глаза и тщательно прицелившись, сплюнула в лестничный колодец.
Должно быть, карга ожидала этого, потому что я услышал торжествующее кудахтанье.
Моник обернулась ко мне.
– Как я могу быть чистой, если вода холодная? Всегда холодная?
– Анни жаловалась на воду?
– Без конца, но у нее были не те манеры, чтобы это дало результаты. Я сержусь. Если она не обеспечит меня горячей водой, я сведу ее в могилу, эту высушенную старую ведьму. В любом случае я перееду отсюда, – сказала она.
– Куда вы переезжаете? – спросил я.
– Я съезжаюсь со своим постоянным поклонником. На Монмартр. Район ужасный, но поприятнее, чем тот, где я живу сейчас, по крайней мере, я нужна этому человеку.