Чтение онлайн

А Кейлус все же был достаточно умен, чтобы сделать из увиденного определенные выводы.

Так вот почему милая сестрица была так спокойна всякий раз, когда речь заходила о пророчестве! И насколько же гениален малыш Уэрти, сумевший провернуть такое! Айри впору пожалеть… даже не подозревает, какого змееныша пригрела на груди. Какой изящный план: позволить любящей тетушке учить тебя, позволить помочь тебе с подготовкой к ритуалу — и, взяв от нее все, что она может тебе дать, занять ее место. Выйти рука об руку с девой, обещанной Лоурэн, повторить подвиг Берндетта на глазах у тысяч восхищенных зрителей… После такого ни у кого не останется сомнений, что Гербеуэрт тир Рейоль послан в Керфи самими богами, дабы престол занял их законный избранник.

И что до того, что дева, подтверждающая его права на этот престол — поднятая марионетка, покорная воле хозяина?

Кейлус поймал себя на то, что кончики пальцев сами собой выстукивают на столешнице его последнюю траурную песню.

Нет, больше он не мог надеяться, что племяннику не под силу призыв Жнеца. Не теперь, когда видел величайшее его творение, непринужденно щебетавшее с продавцом книжной лавки. Перед глазами вновь встало милое личико девчонки, с нежной улыбкой выпытывавшей сведения о возможности воскрешения; потом — разочарование от выпытанного, которое ей почти удалось скрыть. А она явно не глупа… Особенно если учесть, что ей явно удалось на время сбежать от своего господина. Навсегда у нее бы и не вышло.

Что ж, коли она так хотела сбежать, прекрасный спаситель уже близко.

— Кажется, у меня будет новая работенка для господина Дэйлиона и его «коршунов», — молвил Кейлус. — Пусть и не совсем та, к которой они привыкли. — Впервые с момента, как он покинул проклятый серый зал с фарфоровой урной в руках, на губы его вернулась улыбка: за годы ношения маски успевшая к ним прирасти. — Придется тебе навестить нашего портного, Тим. Пора готовиться к визиту моей прелестной невесты.

(*прим.: Lacrimoso — жалостно, плачевно, печально, скорбно (муз.)

Их неприятности начались не с яблока. И даже не с того, что кто-то в памятную дату забыл подарить цветы.

А с того, что не забыл.

— Смотри! — воскликнула Ева, когда они с Гербертом шли через внутренний двор, возвращаясь с очередной фонтанной тренировки. Воодушевленно подтащив некроманта к замковой стене и отпустив его рукав, присела рядом с тем, что вызвало у нее всплеск эмоций. — Нет, только посмотри, какая прелесть!

Объектом ее восхищения оказался цветок. Одинокий, пушистый и желтенький, как цыпленок, на тоненьком стебельке, обрамленном пучком перистых листьев. Он пробился сквозь брусчатку в том месте, где на ней с чего-то виднелась темная полоска начисто растопленного снега: благодаря усердию скелетов и, возможно, капельке магии весь двор был чист, но щели между камнями все же забивала зимняя белизна. А тут с чего-то — небольшой пятачок весны среди царства беспощадного холода.

— У вас что, есть цветы, которые распускаются зимой? — разглядывая маленькое чудо, похожее на помесь астры с одуванчиком, полюбопытствовала Ева.

— Нет. Это летоцвет, они отходят в самом начале лета. — Стоя рядом, Герберт сверху вниз следил то ли за цветком, точно тот мог куда-то убежать, то ли за ней. — Под замком горячие источники, вода оттуда течет в краны по трубам. Здесь как раз пролегает одна, вот семечко и пригрелось. Еще зима поздняя, немудрено…

Кончиками пальцев Ева погладила мягкое соцветие: ласково и бережно, как котенка. Ожидала увидеть желтую пыльцу на коже, но в отличие от одуванчика летоцвет не пачкался.

Когда она подняла глаза, то под нечитаемым пристальным взглядом Герберта почувствовала себя неловко.

— Что? — быстро выпрямившись, нелюбезно буркнула Ева, задним числом оценивая свое поведение на предмет вульгарности или смехотворности.

— Впервые вижу, чтобы кто-то так радовался самому обычному цветку, — сказал тот; нежность в голосе мигом заставила Еву пожалеть о своих подозрениях. — Чаще видел тех, кто изысканный букет принимает как безделицу.

Еве хотелось сказать, что букеты ей тоже не особо нравятся. Это было довольно забавно, учитывая специфику избранной ею профессии — но она всегда жалела цветы, безжалостно срезанные лишь для того, чтобы завянуть в вазе за какую-то неделю. И хорошо, если неделю: чаще букеты держались пару-тройку дней, несмотря на все ухищрения вроде подрезания стеблей и подкормки сахаром. Да только зрителей не попросишь дарить тебе растения в горшках, так что приходилось принимать дары, а потом всякий раз грустить, пока скатерть на столе осыпало конфетти лепестков.

Однако, глядя в свет в глазах Герберта, ей расхотелось говорить что-либо. По крайней мере, словами.

— У нас нет цветов, которые распускаются зимой, — изрек некромант спустя объятия, которыми Ева сполна загладила вину за нелестные подозрения: все еще вжимая ее в стену чуть поодаль от цветка. — Но есть те, которые растут под снегом. В горах, у самых высоких вершин. Когда-нибудь покажу их тебе… раз уж ты у нас, как выяснилось, истинное дитя Великого Садовода.

— Бог весны и возрождения? — припомнив рассказы Эльена, Ева рассмеялась. — Да мы просто идеальная пара! Единство противоположностей…

В этот миг ее мозг, свеженький и выспавшийся после очередной ночной ванны, сплел ассоциации от гор, сцены и Жнеца воедино — и причудливым кульбитом окунул свою хозяйку в воспоминание, которого обычно та всеми силами старалась избегать.

«Хочу покорить Эверест», — говорила в нем Динка, мечтательно глядя на экран их стационарного компа.

Дело близилось к Новому Году, и то был один из последних вечеров, когда трое детей четы Нельских собрались вместе. Лешка настраивал телевизор — присоединяя к нему ноут, чтобы они могли с комфортом посмотреть оба фильма переснятого «Евангелиона», — пока Динка залипала в интернете, а Ева нетерпеливо следила за приготовлениями с разложенного дивана, подворовывая печенье из стеклянной миски.

«Глупо, — изрекла Ева (два светлых хвостика, тридцать кило и сто сорок сантиметров от мыска до макушки) так важно, как только могла сделать это с набитым ртом и с высоты одиннадцати лет. — Это же очень опасно!»

«Еще как, — довольно подтвердила Динка, слегка дрожащим пальцем крутя колесико мышки. — Выше восьми тысяч метров вообще начинается «Зона смерти». Холод жуткий, ветрина, бури. Кислорода в три раза меньше, чем у нас сейчас. Пересекаешь восемь тысяч — начинаешь медленно умирать. Задержишься чуть дольше, чем нужно — все, привет. И никто тебе не поможет, если будешь замерзать: людям бы самим оттуда уползти, тащить тебя просто сил ни у кого не будет. — Азарт, с которым сестра обо всем этом говорила, мог напугать и менее впечатлительного человека, чем одиннадцатилетний ребенок. — А отметкой высоты в 8500 метров служат зеленые ботинки».

Ева непонимающе уставилась на монитор, силясь через полкомнаты разглядеть то, что на нем изображено:

«Зеленые ботинки?..»

«Тело индийского альпиниста в зеленых ботинках, — радостно пояснила Динка. — Тела из «зоны смерти» спустить практически невозможно. Так и лежат там, где умерли».

«Кошмар какой! — Ева тогда подскочила так, что едва не раскидала печенье по голубенькой замшевой обивке дивана, служившего Динкиным спальным местом, и не стукнулась головой о кровать-чердак, на которой спала сама. — Зачем люди туда вообще лезут?! Совсем психи?».