Чтение онлайн

Подобный максимализм вызвал у Евы смутное желание огреть некроманта смычком по макушке. Впрочем, чего еще она хотела? Максималист в одном будет максималистом и в другом; а в том, что хотя бы один аспект своей жизни Гербеуэрт тир Рейоль измеряет исключительно абсолютом, Ева уже имела возможность убедиться.

— И твои родители… они поэтому погибли, да? — сопоставив факты, предположила она неуверенно. — Поэтому напали на Айрес тогда? Каким-то образом узнали о клятве, разозлились и…

— Я не знаю. Но это весьма вероятно.

Сухие слова просыпались, как канифольная пыль: так отстраненно, будто вовсе его не касались.

— Ты и Жнеца поэтому собираешься призвать? — ей почти удалось скрыть в голосе надежду, порожденную этой неожиданной мыслью. — Потому что Айрес тебе приказала?

— Нет. — Твердость ответа убила всю ее надежду на корню. — Это мое желание. Нужно хотеть этого всей душой, иначе ритуал просто не осуществится. — Герберт наконец встретился с ней взглядом; усталость, тускневшая в его глазах, болью щипнула душу — точно плохой музыкант играл на ней пиццикато. — Не думай об Айрес слишком плохо. То был единственный раз, когда она воспользовалась клятвой… иначе я бы никогда не решился пойти в тот лес, где нашел тебя.

Это отчасти объясняло то, о чем Ева задумалась минутой раньше. Будь для королевы привычным регулярно допрашивать племянника о его действиях, Герберт вряд ли рискнул бы связываться с настолько опасным предприятием.

Однако после всего, что Ева уже успела узнать о Ее Величестве, подобная щедрость с ее стороны представлялась маловероятной.

— Хочешь сказать, она не пользуется абсолютной властью над тобой? Почему?

— Потому что любит меня, — просто ответил Герберт. — И понимает, что пользоваться этой властью — значит заставить меня возненавидеть ее больше всех на свете. Ей же всегда хотелось, чтобы я ее любил.

— И ты любишь?

Ева понимала, что этим вопросом лезет на совсем уже запретную территорию. Но не задать его не могла.

Ответу предшествовала недолгая и довольно-таки тревожная пауза.

— Пожалуй, — сказал Герберт наконец. — В той же мере, что ненавижу. — Он сцепил руки, до того лежавшие вдоль тела; лишь этот страдальческий жест — не голос, оставшийся ровным, не лицо, оставшееся гладким — выдал, как тяжело далось ему признание. — Она была мне ближе родной матери, пока я рос. Она многое для меня сделала. И, полагаю, клятву в основном взяла, просто чтобы… обезопасить себя. Когда среди твоих родственников некромант такой силы, невольно начнешь думать о безопасности.

— Даже если ему всего пять?!

— В пять я уже был весьма многообещающим ребенком.

И он ведь ПОНИМАЕТ ее, с ужасом осознала Ева, услышав этот спокойный ответ. Понимает — что Айрес, что отца. Понимает, почему они делали с ним то, что делали, цели и причины, которые их на это толкнули. И не осуждает; или осуждает не больше, чем отец непослушного подростка — действия собственных родителей, в тяжелые годы его бунтарского отрочества доводивших дитятко до истерик запретом на сигареты, алкоголь и ночные загулы с друзьями. То есть приятного в этих воспоминаниях, конечно, мало, но «ну теперь-то я знаю, что они чувствовали» и «они же хотели как лучше».

— Она без раздумий устранила твоих родителей, — напомнила Ева, выбрав самое мягкое высказывание из всех, что просились на ум. — И отца Миракла. Родную сестру, родного брата.

Герберт лишь плечами пожал:

— Родственные узы для Айрес никогда не являлись священными.

— Значит, и ты для нее — ничто. И от тебя она избавится с той же легкостью, если будешь ей мешать. Если восстанешь против нее.

— Не думаю. — Задумчивость, скользнувшая в ответе, ясно дала понять: он размышлял о подобной перспективе, и не раз. — Для нее я… особенный. И я нужен ей.

Зная Герберта, Ева могла быть уверенной — им руководило не желание обманываться. Он действительно здраво взвесил все «за» и «против», которые могла учитывать Айрес при решении задачки о его устранении. И пришел к данным выводам, самую малость утешающим.

Но недостаточно, чтобы Ева могла и правда позволить себе утешиться.

— А если она велит тебе рассказать о нас? — все же решилась спросить она. — О Миракле, о пророчестве, обо всем?

— О тебе она не узнает. Могу поклясться. — Это Герберт произнес с успокаивающей твердостью и капелькой раздражительности — как ни странно, тоже успокаивающей. Эта раздражительность говорила «естественно, я не мог об этом не задумываться; неужели ты такая глупенькая, что считаешь иначе?» — Она уверена, что ты мертва. Даже если у нее возникнут подозрения на этот счет, ты сама давно поняла, что клятву можно обмануть. Не говоря уже о том, что тогда Айрес застала меня врасплох, а после того раза я как следует продумал возможные методы сопротивления. — Ева хорошо различила мгновенные колебания, скользнувшие в его голосе перед заключающими фразами: — Но это одна из причин, по которой я не прошу Миракла рассказать мне о плане восстания. Не хочу знать ничего, что могло бы снова его подставить. На всякий случай.

— Тот случай, когда неведение уж точно благо, — пробормотала Ева, радуясь, что Герберт все же не побоялся обеспокоить ее этим. Рассеянно поболтала смычок в пальцах, словно проверяя балансировку. — Должно быть, его страшно удивляет подобное отсутствие любопытства с твоей стороны.

— Должно быть, он считает, что после нашей ссоры я просто не решаюсь попросить его о чем-то подобном. Ибо он все равно не расскажет, а я не так глуп, чтобы излагать напрасные просьбы.

— Так вот почему Айрес ничего не боится. Если ты призовешь Жнеца, народ полюбит тебя. А раз ты беспрекословно подчиняешься ей, ты точно не воспользуешься этим в свою пользу… — размышляя вслух, она мысленно вернулась к самому началу разговора. — Но откуда она знала, о чем тебя спрашивать? Ты сказал, ее вопросы были слишком точны, а ведь…

— Думаю, Охрана давно следила за отцом Миракла. Айрес знала, что документы существуют. Знала, что есть тайник. Не знала лишь, где. А тут — такая удобная возможность… наверняка и за Мирком тоже следили. И когда тот вдруг в расстроенных чувствах, на ночь глядя помчался ко мне, Айрес просто сделала правильные выводы. — Герберт помолчал. — Могу ошибаться, но по каким-то причинам ей было важно, чтобы именно я выдал эту тайну. Чтобы Мирк понял, что это сделал я.

— Зачем?

— Рассорить нас. Взрастить во мне чувство вины. Помешать нам в один прекрасный день объединиться и восстать против нее… не знаю. — Он вновь уставился в пространство отсутствующим взглядом. — Иногда мне кажется, ей очень хочется отдалить меня от всех, кроме нее самой. Возможно, она сделала это, чтобы я убедился: по-настоящему в меня не верит никто, кроме нее.

— Я верю.

Ева сказала это со всей возможной деликатностью. Не гордо, не настойчиво, просто напоминая. И когда Герберт вновь сфокусировался на ее лице, его собственное самую капельку смягчилось:

— Я знаю.

На миг Еве захотелось отложить Дерозе и, вернувшись на кровать, вытащить из несчастного замкнутого некроманта того Герберта, с которым они совсем недавно лежали в обнимку. Но вместо этого она наконец провела смычком по струне «ля», пробуя звук на вкус — и, найдя его тускловатым, вспомнила, что давно не канифолила смычок.

— Я сейчас, — бережно положив виолончель на пол, сказала она, под внимательным взглядом Герберта доставая канифоль из футляра.

Часто канифолить смычок Ева не любила. Раз в неделю или две на ее взгляд было вполне достаточно: качественной немецкой канифоли хватало надолго, да и пыли при таком раскладе на струнах и корпусе оставалось меньше. Хотя она все равно не забывала после каждого занятия исправно протирать Дерозе мягкой тряпочкой.

Открыв пластиковый футлярчик, думая о своем, Ева методично водила смычком по смоляному бруску… пока — после четвертого движения — не заметила запоздало, как белый волос обретает коричневый оттенок, а пальцы ее осыпает нечто чужеродное.