Чтение онлайн

– Не давайте мне есть, - сказал он.
– Я - ваш враг. У меня есть двести тысяч долларов.

Миссис Шилл улыбнулась, не боясь его сумасшествия, и положила ему на тарелку побольше бобов.

Снова долгий день безуспешных поисков. Кухня. Вкусная еда. Он завтракал на рассвете и был еще не так голоден, чтобы отгонять мысли о голоде. Но это реальный голод, потому что он знает, что больше не войдет в гостеприимную кухню Шиллов. Там, где голод, есть ли место для чего-нибудь еще? Там вычеркнут весь мир. А он и не знал прежде о существовании голода.
– Я жил в раю дураков.
– Маркэнду казалось теперь ложью все, чему он научился в школе, и поздние - в сытом мире. Слово "голод", которое служило ключом ко всему, в его прошлом было пропущено.

Он шел по главной улице; чахлый день угасал. Он поравнялся с продуктовым магазином и машинально вошел в открытую дверь. Магазин был переполнен рабочими, заходившими купить себе что-нибудь на ужин по пути домой. На краю прилавка Маркэнд увидел стопку бумажных пакетов; он протянул руку и взял один пакет. На глазах продавца, открыто, словно дожидаясь, чтобы ему отпустили требуемое, он положил в пакет небольшой хлебец; а когда продавец отвернулся, чтобы достать с верхней полки коробку, Маркэнд перешел к другому прилавку. Здесь, также на глазах у продавца, он опустил в свой пакет банку мясных консервов; потом, улучив удобный момент, отошел к стоике с фруктами и взял два яблока. Некоторое время постоял, словно в ожидании; затем вышел из магазина. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее он пошел к себе домой.

– Ловко это у меня вышло, - сказал он громко, перочинным ножом намазывая консервы на хлеб.
– Придется, - он съел второе яблоко, придется изловчиться еще больше, чтобы не повторить этого.
– Он рассмеялся: - Сейчас я не голоден, так что это решение ничего не стоит Потом: - Даже если я был голоден и голод заставил меня украсть, все же я совершил обман. Вот если б между Централией и Нью-Йорком были перерезаны провода и исчезла последняя возможность получить деньги в случае необходимости - тогда я действительно узнал бы голод. Завтра снова я буду голоден, но не потребую денег по телеграфу.
– Откуда ты знаешь?
– Может быть, я снова украду.
– А если попадешься, станешь ли телеграфировать, чтобы тебя выручили?..
– Если бы провода были перерезаны...
– Он заснул, смутно сознавая, что есть еще что-то, чего он не знает. Бродяга, простой рабочий знают то, чего не знает он; их взгляд на жизнь, даже на Иисуса Христа, и Юлия Цезаря, и Шекспира... как-то ближе к истине.

На следующее утро он вошел в кухню и сказал миссис Шилл, что уезжает.

– Попытаю счастья в деревне.

– Господь с вами, голубчик! Ведь хлеб уже убран.

– Я знаю. Все равно, попробую. В деревне мне лучше.

Она заставила его сесть и в последний раз накормила сытным завтраком.

Когда он встал, чтобы проститься, и надел пальто, она сунула ему в карман большой кусок хлеба и два яблока.

– Закусите в дороге. И да хранит вас господь.
– В ее тоне была торжественность и в то же время уверенность, как будто она знала, что господь не нуждается в напоминании.

Красный платок, закрывавший всегда ее голову, сполз; среди курчавых спутанных волос Маркэнд увидел язву... не рану, но гнойную язву, знак какой-то болезни в крови. Он вздрогнул. А она широко улыбалась во все лицо: "Да хранит вас господь". В злости на самого себя, он подошел к женщине ближе, взял обе ее руки в свои и поблагодарил ее. Он был уверен... почти уверен... что она не заметила, как он вздрогнул.

Он шел среди прерии, держа в руках хлеб миссис Шилл и борясь со своим отвращением. От мысли, что она, может быть, заметила, тускнел золотистый свет дня. Он видел перед собой женщину, утолившую его голод.
– Она - часть тебя самого, ибо она накормила тебя. Ты не можешь отделить ее руки от пищи, которую ты принимал из ее рук, не можешь отделить эти руки от ее больного тела... Он не видел прерии, он видел только гноящуюся язву. Он заставил себя приблизиться к ней, заставил свои глаза притронуться к язве. И отвращение исчезло. И гноящаяся язва придвигалась все ближе, пока не заполнила все перед его глазами. Язва застила свет дня... золотого дня прерий, по которым он шел.

Стэн Польдевич лежал, вытянувшись на кровати. Фонари преследователей пересекались в окнах, раздирали на части темноту его дома; когда один луч нащупал Клару в ее углу, он с трудом удержался, чтобы не крикнуть; казалось, свет фонарей заставил померкнуть свет, исходивший от ребенка. Он слышал, как Кристина отказывалась впустить толпу, слышал, как они требовали "польского ублюдка". Когда он услыхал: "Ты сама шлиха", мужество его покинуло.

Наконец она пришла, разгоряченная, к его постели, обняла его, но он оставался холодным. Она поцеловала его; он оставался холодным. Не раздеваясь, она легла рядом с ним, тесно прижавшись любимым телом, не встревоженная его холодностью, потому что она знала, что он любит ее. И так она уснула.

Клара не шевелилась. Может быть, их ненависть убила ее? Осторожно, чтобы не разбудить Кристину, Стэн встал и подошел к постели девочки. Она лежала на спине и ровно дышала. Одну ручку она закинула за голову. Когда она была совсем маленькая, во сне она закидывала так обе ручки, теперь только одну; скоро она будет спать, опустив обе вдоль тела: она становится старше. Он вернулся к жене; когда он захотел вытащить из-под нее одеяло, чтобы укрыть ее, она села и раскрыла глаза, но не проснулась. Во сне она снова попыталась обнять его, но он уложил ее и укутал одеялом. Он переоделся в свой праздничный костюм, взял шляпу и пальто и ушел.

В большом городе много иностранцев, и ненависть к ним не так велика: можно быть поляком и все же оставаться человеком - в большом городе. Кристина не любила Нью-Йорка, она всегда говорила, что он вреден Стану из-за его кашля. Но в Клирдене он не мог больше жить, после того как его жену назвали шлюхой. Он найдет себе место повара, снимет маленькую меблированную квартирку и выпишет Кристину и Клару. Она поймет, чего он хочет; она знает все его мысли и доверяет ему.

Когда на следующий вечер он сошел с поезда, изумление охватило его. Во мраке, под стук молотков и рев пламени среди камней, рельсовый путь уводил... к неожиданно возникавшим мраморным высям, а внизу копошились маленькие человечки. Он был смущен и озадачен.
– Я не к месту здесь.
– Ему захотелось убежать назад. Но Кристина, верно, сказала себе: "Стэн уехал в Нью-Йорк искать места. Завтра я получу от него весточку. Он много раз хотел это сделать, но я говорила "нет". На этот раз он прав".

Стэн покинул высокие просторные залы вокзала и повернул на Шестую авеню. Вот и он - изысканный французский ресторан, где несколько лет назад Стэн работал помощником у великого шефа Ладилля. Le Cafe des Artistes. Сюда наведывались все знаменитые музыканты и примадонны. Бывало, во время работы maitre Ладилль говорил ему: "Это рагу для Шуман-Хайнк. Она обедает у нас со Скотти, но Скотти слишком прост, чтобы понять это рагу. Он великий певец, но она - великая женщина. Знаешь почему? Потому что она знает, как; важно разнообразие в еде. "Ладилль, - сказала она мне как-то, - вы понимаете по-немецки? Mann ist, was mann isst". Это значит: человек есть то, что он ест. Если ты... дай-ка мне сюда суматринский мускатный орех... если ты ешь только овес и сено - ты лошадь. Теперь - одну каплю прованского масла... Если ты ешь мышей и молоко - ты кошка. Если ты требуешь семнадцать приправ к рагу - ты великий человек".

У служебного подъезда на Шестой авеню толпились люди. Стану показалось, что они посмотрели на него сердито, словно желая помешать ему войти. Но становилось уже темно, и Стэн не мог задерживаться. Он пошел прямо в контору управляющего. Там ничего не изменилось. Он сразу получил место повара, и на хороших условиях. Вот удача! Он хотел пойти на телеграф, чтобы сообщить Кристине. Но они торопили его приступить к работе; ему выдали колпак и фартук и тут же отправили его на кухню. (Странно! Правда, он упомянул о Ладилле и о том, что работал под его руководством, - может быть, потому они так ухватились за него.) Придется дать телеграмму после работы.

Только когда миновала обеденная горячка, Стэн перевел дух, и его радость сменилась удивлением. Ресторан изменился. Официанты были грубые, неловкие и грязные, совсем не похожие на тех, что прежде появлялись в этой кухне. С метрдотелем они вели себя дерзко.
– Пожалуй, подожду еще посылать телеграмму. Хотя место, видимо, хорошее.
– Служащие начали расходиться. Он привел себя в порядок и тоже вышел вслед за другими.

Подойдя к двери, он вдруг замер на месте, кровь у него в жилах заледенела: снаружи слышался неясный шум многих голосов. Опять?
– Я в Клирдене. Нет, это преследователи явились за мной, вся Америка разъяренная толпа, преследующая польского ублюдка. Нет, не может быть! Он рассмеялся. А голоса? Или это грохот надземки?.. Уличное происшествие? Рядом с ним - два официанта, они хихикают... чтобы скрыть страх? Стэн застегивает пальто... Свет уличного фонаря прямо в лицо; впереди, окруженный полицией, рокочущий полукруг человеческих фигур; слово "скеб", брошенное и затерявшееся в шуме пролетевшего поезда. Ох, быть бы в этом поезде! Скеб. Теперь все понятно: легко доставшаяся работа, неловкие официанты. Спутники его юркнули в сторону поближе к полиции. Он один стоит на мостовой; потом делает несколько шагов к пикетчику со значком на груди.