Чтение онлайн

Никто не пытался возражать.

– Предоставьте все дело нам, - сказал Верт.

И вожди фермерства четырнадцати штатов, представители миллионов фермеров, не задавая вопросов, с радостью голосовали за то, что Маркэнд считал программой предательства.

– Победа на предварительных выборах обеспечена, - злорадно усмехнулся Толе.

– Еще бы!
– откликнулся Барни.
– Таких лозунгов, как у нас, не имела еще ни одна партия во всех США с самой Гражданской войны.

Верт пошел к двери, и на пути взгляд его встретился с взглядом Маркэнда. Он остановился. Верт вынес этим людям смертный приговор и потом отложил его исполнение; ликуя, они толпились вокруг стола. Маркэнд и Верт были одни, лицом к лицу.

– Вы откуда?
– послышался решительный голос, и Маркэнд отметил в нем скрытую горячность.

– Из Нью-Йорка.

– Из города?

– Да.

Верт кивнул, как бы самому себе.

– Как вы попали сюда?

– Я работал в Канзасской организации. Местное руководство пригласило меня на съезд.

Верт уловил возмущение во взгляде Маркэнда, и Маркэнд понял это. Его удивило, что Верт просветлел и улыбнулся.

– Вот и прекрасно, - сказал он, - очень рад, что вы с нами. Приходите на все заседания, когда угодно, сколько угодно.

Его окружила большая группа людей.

– Даллас?
– послышался его четкий возбужденный голос. (Сенатора Далласа в комнате не было.) - Даллас - осел. Потому-то мы и посылаем его в Вашингтон. Он там будет в своей тарелке.
– Никто не обращал внимания на Маркэнда.
– Пусть Ян Януссен держится за свои цифры и за свою Нагорную проповедь.
– Верт смеялся.
– Все остальное сделаем мы. Но нам нужно пятьдесят таких, как Даллас... Вы должны найти их. Честных последователей Эндрью Джэксона или Эйба Линкольна. Мы всех их пошлем в сенат. (Взрыв смеха.) Разве вы не понимаете? Пока у нас там будут сидеть люди, которые умеют произносить нужные речи и рекламировать Лигу, банкиры не посмеют проглотить нас. Придется им поиграть с нами в мяч. А большего мы не вправе ожидать.

– Именно так, - раздался хриплый голос редактора Барни.
– Если у массы нет ни ума, ни денег, мы должны защищать ее патриотическими речами.

Чей-то тихий недовольный голос попытался возразить. Борт оборвал его:

– Вам сказано, что делать... Не старайтесь понять!

И тридцать вождей воинствующего фермерства вереницей потянулись к двери.

Маркэнд стоял у входа в зал, где Барни делал доклад об изданиях Лиги; к нему присоединился Ян Януссен. Сельский банкир был крепкий пожилой человек с сонным, неподвижным взглядом и суровым ртом. Он был привержен к букве Библии.

– С Нагорной проповедью в качестве программы, - говорил он, - я надеюсь стать губернатором.
– Ему понравилось, как Маркэнд слушает его, и он пригласил его позавтракать. Знакомым, городским духом пахнуло на Маркэнда от восторженных слов этого человека; он узнал в них привычные интонации приказчиков табачных лавок, официантов закусочных, коммивояжеров у стоек баров. Маркэнд почувствовал себя одиноким. У дверей ресторана они столкнулись с невысоким господином лет шестидесяти, запакованным в беличью шубу; из-под его широкополой шляпы торчали густые, совершенно белые волосы.

– Познакомьтесь: сенатор Даллас, - сказал банкир.
– Позавтракаете с нами, Чарли?

Когда тот вылез из своей шубы (тесемочный галстук, крахмальная манишка, костюм из темной шерстяной ткани), Маркэнд почувствовал: вот этого человека можно любить. Немудрено, что он не был "за кулисами" съезда. У Далласа было детское лицо (и детский аппетит); голубые глаза с нежностью устремлялись на ближнего или с гордостью - на конституцию и революционных предков. Ко всему, что лежало посередине, к миру, где люди покупали друг друга, продавали и уничтожали, он был слеп. Из главного города своего округа, где он занимался юриспруденцией и произносил речи на всех патриотических митингах (великий оратор был Чарльз Ф.Даллас), он был призван послужить штату в качестве сенатора. Таким образом, добродетель все еще вознаграждалась, и США, поскольку Даллас являлся их представителем, все еще оставались страной Вебстера и Эйба Линкольна. Он со вкусом съел две тарелки бобов со свининой и кусок пирога, запив все это несколькими чашками кофе.

– Верт?
– говорил он.
– Послушайте, друзья, что я вам скажу.
– Он всей салфеткой провел по своим устам.
– Я был очень популярен в своем штате целых тридцать лет. Но кому я обязан тем, что теперь я выборный сенатор? Скажу вам. Одному человеку - Артуру Верту. Мои друзья там, дома, никогда не додумались бы послать меня в сенат. Сказать вам по правде, я и сам об этом не думал. А вот Верт подумал. Вот мое мнение о Верте! Верт знает, за что я стою, - и Верт стоит за меня.

Верт назвал его ослом перед целым собранием. Он и был ослом. Маркэнд почувствовал к нему нежность.

Все пять дней, пока длился съезд, Маркэнд свободно входил и выходил, слушал выступления отдельных ораторов и группировок, присматривался, не в силах рассуждать, чувствуя еще острее одиночество и печаль... напряженность разрыва с самим собою... какой давно не испытывал. Одно слово все время приходило на ум: это _политиканы_; и один вопрос: где же фермеры? Он съездил в Миннеаполис и был поражен, насколько тот отличается от Сен-Поля. Чистый светлый город, по цвету напоминающий пшеницу; но была в его аккуратности какая-то сухость, которая помогла Маркэнду понять ненависть фермеров к посредникам. Посредником был этот город. Ликвидировать посредников - значило бы ликвидировать Миннеаполис, его надменные дома, его чванные бульвары. Сен-Поль был неряшливее и живее. Оба города - грабители (это ясно из книг Двеллинга). Поля пшеницы и люди, которые взращивают ее, создали города-посредники, и те обратились против них. Тогда, ища защиты, они объединились в Лигу фермеров - и что же?! Лига породила посредников, политиканов, которые полонили Лигу и продали фермеров. Что все это значит? Здесь есть какой-то закон, не подмеченный серьезными книгами Двеллинга. Маркэнд присматривался, взвешивал... Он вернулся назад и наблюдал за Бернардом Кадмэном, политическим воротилой из Айовы. Он наблюдал за Фрэнсисом Барни, все время пыхтевшим, словно насос. Он видел Толе, безмолвно скользившего по коридорам от одной комиссии к другой. Когда ему удавалось, он задерживал взгляд на Берте: худощавое лицо, невзрачное, но выразительное, было печально; в складке губ крылось страдание. И он видел рядовых членов Лиги, среди них фанатиков, подобных Питеру Смиту (подобных Деборе?), которые втискивали старое Евангелие в новые лозунги; но большинство были наивные труженики, которые хотели покрепче владеть своей землей, ускользавшей, как им смутно казалось, от них. И все они легко поддавались на призыв к "лояльности", к "выполнению долга". Какой-то закон связывал тех политиканов с этими фермерами...

В последний день Януссен отыскал Маркэнда и снова повел его с собою завтракать, на этот раз без посторонних, в фешенебельном городском кафе. Этот большой, грузный человек все время ерзал всем телом, словно что-то в нем искало выхода. Наконец:

– Слушайте, Маркэнд. Почему бы вам не заехать на денек-другой ко мне? Я живу в Картьере, Южная Дакота. Всего ночь езды. Я хотел бы посоветоваться с вами относительно... предвыборной кампании.

Маркэнд колебался: кроме обратного билета в Мельвилль, у него было тридцать долларов, скопленных из жалованья в "Звезде".

– Это вам ничего не будет стоить, - сказал банкир.
– Чисто деловая поездка.

Своих трех канзасских спутников Маркэнд видел мало. Курт Свен упорно и неутомимо высиживал на всех пленарных заседаниях; одному небу известно было, что он выносил оттуда. Смейл неугомонно трудился, точно хорек, и его пачка нефтяных акций стала значительно тоньше. На Двеллинга жалко было смотреть. Он был ничто на съезде - и знал это. Если б только Эстер... но Эстер, по счастью, не было там! Ни в большом зале, ни в комнате совещаний не довелось ему прочесть свой доклад о Канзасе. Он был представлен Верту и Толе, по, пройдя мимо него в коридоре, занятые разговором, они не узнали его. Один Барии утешил его, похвалив "Звезду" и сказав: "Вот это главное, дружище: не громкие слова _здесь_, а работа _дома_". Все же неприятное значительно перевешивало приятное. Никто не останавливался поболтать с Филом Двеллингом в коридоре (как с Маркэндом); он не завтракал в ресторане ни с одним сенатором. Он был так напуган всем этим шумом, что с радостью обедал один или в обществе Свена; тогда ему становилось немного легче, но его зависть не унималась. Чувствуя его настроение, Маркэнд умолчал о приглашении Януссена.

– Я хочу еще поболтаться тут несколько дней, - сказал он.

– Но вы ведь вернетесь, правда?
– В голосе Двеллинга были тревога, подозрение и вместе с тем облегчение.

– Ну конечно, вернусь.
– Маркэнд сделал попытку улыбнуться.
– И очень рад буду вернуться! Тут нам не место, Фил.

– Что вы хотите сказать?

– Мы поговорим об этом... когда снова увидимся.

Селение Картьер - частокол каркасных домов, поставленных почему-то среды обледенелых просторов дакотской долины. Банк Януссена, процветавший в этой маленькой фермерской империи, был сложен из серого камня, с красной железной крышей. Его личная резиденция являла собой затейливое строение с башенками и эркерами. Когда они приехали, жена его готовила завтрак, а дочь накрывала на стол. Хозяин и гость вдвоем посидели в столовой, комнате с панелями красного дерева; огромная опрокинутая чаша венецианского стекла бросала свет на серебро и полотняные салфетки. Потом они отправились в кабинет, и банкир изложил свой план. Он был довольно прост. Южная Дакота штат, населенный христианами; почему бы не стать губернатором по христианскому мандату? Януссен вытащил свои брошюры - целые страницы усыпаны цитатами вроде: "Блаженны нищие духом", "Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее", "Любите врагов своих, благословляйте проклинающих вас". Что до практических деталей, он в общем присоединялся к программе Лиги. Но главный упор делал на духе.