Чтение онлайн

К стойке упругой поступью приблизился грузный человек в мешковатом пиджаке и взял из рук горничной стакан неразбавленного виски.

– Что ж, Стайн, - сказал он, - поэзия должна быть правдива, не так ли? А правда всегда ужасна.

– Логично, во всяком случае, - засмеялся Стайн.
– Познакомьтесь с мистером Маркэндом из Нью-Йорка, Мэт. Мистер Мэтью Корнер.

Маркэнд спросил:

– Вы - адвокат Мэтью Корнер?

– Он самый, сэр.

– Мэт - величайший пессимист в мире, - сказал Стайн.
– И до чего же ему хорошо жить на свете, не ожидая от жизни ничего хорошего!

– Идемте, - сказал знаменитый друг рабочего движения и любитель безнадежных процессов, беря Маркэнда под руку.
– Вернемся к остальным. Сядем в кружок и побеседуем на эту тему. Девушка!
– обернулся он к франтоватой горничной.
– Вы и ваш друг, следите за тем, чтобы стаканы у нас были полны. Мы здесь долго просидим. И смотрите, не смешивайте напитки. Кто начал с пива, пусть пиво и пьет, кто взялся за виски, пусть уж не отступается от виски. Вот в чем секрет успеха и счастья: в постоянстве. Невелика разница, к чему вы привержены от природы - к горькому ли пиву, к крепким ли напиткам, к сладкому ли лимонаду, - лишь бы вы не меняли своего вкуса.
– Он удобно развалился в кресле, и к нему прильнула золотоволосая девушка, глаза которой открыто говорили всем о том, что она его обожает; по другую сторону устроилась у его ног средних лет валькирия викторианской эпохи и эффектно раскинула ни полу свое пышное платье, позвякивая украшенными камнями серебряными побрякушками; это была Джейн Ладлоу, чьи романы расходились десятками тысяч экземпляров.

– Не согласен, - сказал Лесли Лев.
– Постоянство скучно, а скука величайшая из неудач. Однообразие в пище свойственно животным. Какая-нибудь корова или овца изо дня в день ест одно и то же. Немало людей - и мужчин и женщин - живут точно так же. Человек исключительный постоянно нарушает свои привычки или никогда их не приобретает. То, что он делает сегодня, всегда противоречит тому, что он делал вчера; и если он пьет, то смешивает различные напитки.

– А кто вам сказал, черт подери, - загремел Корнер, - что исключительный человек - это тот, кто счастлив или удачлив? В этом мире мудрые скрываются в толпе и прячутся за нее.

– Вы оба правы, - проворковал Торилл своим виолончельным голосом.
– Вы, Мэт Корнер, человек исключительный и поэтому проповедуете, что для счастья нужно быть банальным. Вы, Лесли, - он благожелательно улыбнулся Леву, чьи холодные зрачки сузились в предвидении мягкого, но убийственного удара, весьма банальный человечек - и поэтому разыгрываете и превозносите исключительную личность.

Все засмеялись, и все были довольны, разумеется, кроме Лева, который смеялся громче всех.

– Ну а вы сами?
– овладев собой, обратился Лев к Ториллу.

– Я?
– поэт улыбался.
– Мне еще пока не удалось установить, Лев, на кого я больше похож - на вас или на Корнера. Я ведь довольно медлителен, так что сам за собой не поспеваю. Но я иду по горячему следу. Давайте мне побольше вот такой "Явы", - он пил кофе, - чтобы я не спал по ночам, и с годами вы это узнаете.

– Я вам могу сказать сейчас, - сказал Лев.
– Вы мягки, сентиментальны и старомодны, поэтому вы в громких словах воспеваете город стали и дыма.

Вошла Теодора Ленк, в сером, прямая и тонкая, как стрела, с изумрудным ожерельем, от которого ее черные волосы казались синими. Она села рядом с отцом.

– О чем речь?
– спросила она. У старика губы растянулись в улыбке, глаза с набрякшими под ними мешками заиграли, когда дочь взяла его за руку.

– Все как всегда, - сказала Джейн Ладлоу.
– Мужчины напевают каждый свою песенку и останавливаются только для того, чтобы плюнуть в лицо друг другу.

– Неважно, сколько времени у них отнимают ссоры, - сказал Стайн.
– Они так изощряют при этом свое остроумие!

– Конечно, мы остроумны!
– вскричал Лев.
– Погодите, скоро Нью-Йорк нас заметит: настоящая литературная столица Штатов - здесь, если угодно знать Нью-Йорку.

– Вы сами себя опровергаете, - проворчал Корнер.
– Какого черта вы беспокоитесь о том, чтобы Нью-Йорк вас заметил, если литературная столица здесь? Раз Чикаго суждено стать литературной столицей страны, ему достаточно сказать "я есмь" - и стать ею.

– Вспомните Иегову, - сказал Докерти.
– "Я есмь бог", - глаголет господь. Поэтому он и стал богом.

– Это ваши слова!
– закричал Лев.
– Мы все говорим то же! Да будет так! За литературную столицу США!
– Он высоко поднял бокал.
– За Чикаго!

– Чикаго!
– ворковал Торилл.
– И все, что стекается в Чикаго, и все, что вытекает из него. Прерии. Упитанные свиньи и упитанные фермеры. Сталь. Дым. Большой город, где под дождем копоти на окраинах вырастают фиалки.

– Вы так говорите, Макс, потому что вы сами - такая фиалка.
– Джейн Ладлоу прижала к своей могучей груди унизанную побрякушками руку.

– У нас все есть, - сказала лилейно-белая золотоволосая девушка у ног Мэтью Корнера, подняв глаза к его грубо вытесанному лицу.

– Не совсем, - огрызнулся Докерти, ненавидевший девушку за то, что она обожала знаменитого адвоката, который не хотел ее, в то время как Докерти сам с удовольствием спал бы с ней, но она этого не хотела.

– У нас есть небо, - ворковал Торилл.
– Небо, полное солнца, и дыма, и запахов жизни... У нас есть прерия... прерия, полная рождения и смертей.

– У нас есть люди, - подхватил Лев, - страстные женщины... воры, бандиты, поэты.

– У нас есть сооружения. Не забывайте о сооружениях, - сказал Корнер. Люди ничего не могли бы написать, если б они не сооружали... дороги, плотины, храмы. Слова приходят после сооружении.

– У нас есть все, - сказала Джейн Ладлоу.

– Не совсем, - снова огрызнулся Докерти.
– Одного у нас нет...

– Чего же?
– спросил Лев, как будто он был готов тут же восполнить недостаток.

– Любви, - сказал Докерти.

– Да, любви нам не хватает.
– Теодора Ленк пронзила его взглядом.

Корнер взглянул на Теодору, и его суровое лицо смягчилось. Все молчали.

– Какая чушь!
– вскричал Лев, нарушая молчание своим надорванным голосом. И все же даже после его слов молчание не рассеялось.
– Докерти, я всегда знал это! При всех ваших социалистических воззрениях вы настоящий романтик восемнадцатого века. Любовь! Нужны нам воловьи упряжки? Нет: у нас есть паровозы и авто. Нужны нам храмы? Нет: у нас есть небоскребы. Нужны нам легконогие афинские вестники? Нет: у нас есть телефон и радио. Нужна нам любовь? У нас есть страсть... половое влечение. Возвращайтесь к пиндаровым одам, вы, старый слюнтяй. У нас тут, в Чикаго, будет новый Ренессанс, только лучший - без любви.

– Лев, вы дурак, - сказал Докерти спокойно и серьезно.
– Вы не понимаете, что едите одни плевелы. Все ваши остроумные рассказы, полные полового влечения, и все мои стихи, полные тоски о несуществующей любви, все это ничто. Что бы мы ни писали, все это будет ничто... хвалебные гимны, прославляющие Ничто... пока не придет к нам любовь.

– Любовь - к кому?
– спросила Теодора Ленк, положив свою руку на волосатую лапу отца.

– Любить можно только бога, - сказал Корнер и посмотрел на миссис Ленк.
– И бога можно любить только в женщине.
– Он отвел глаза.
– Бог умер.