Чтение онлайн

– Это что - закон?

– Спросите вашего лучшего друга, то есть недруга - эту лживую суку, Эстер Двеллинг. Она тоже из настоящих хозяев. По-моему, если здоровые и нормальные женщины всю жизнь заняты только тем, чтобы толкать своих мужей к власти, вместо того чтобы просто любить их, естественно, что и они смердят.

– Власть...
– сказал Маркэнд и быстрее пошел навстречу ветру с материка, дувшему им в лицо.
– Это закон власти: живи только ради власти, будь то власть славы или власть денег, - и ты неизбежно начнешь смердить.

– Вы правы. Это закон.

– Попробуй жить без власти - и ты умрешь, - сказал Маркэнд.
– Это вторая статья закона.

– По-видимому, немаловажная для нас, смертных, как и первая.

– Сид... серьезно, я не понимаю этого.

– Это еще не причина, чтоб нестись галопом, Дэвид. Замедлите темп.

Маркэнд пошел медленнее.

– Вот вам все как на ладони. Человек ведь по природе своей славное, доброе существо... Не смейтесь! Посмотрите на любого ребенка, на любую девушку, готовую стать возлюбленной и матерью... Итак, человек добр. Но жизнь начинает нагромождать угрозы его существованию. И тогда он тянется к власти...

– Чтоб сохранить свою жизнь.

– И от власти, которая сохраняет ему жизнь, он смердит.

– Жизнь - немаловажная штука, - сказал Леймон.

– Не в том дело, Сид. Что-то тут есть еще, в этом "законе"... третья статья, которой мы еще не смогли уловить.

– Отлично, идите и ловите ее. А я пока буду писать стихи в Чикаго.

Сумерки. Простор равнины истекал кровью закатного неба; свет поглощала пустота, скрытая небосводом. Прерия, погрузившись в темноту, сжималась, словно свет прежде раздвигал ее границы, - сжималась до тех пор, пока двое людей, возвращавшихся в город, не остались единственным светлым пятном.

Маркэнд условился с Леймоном встретиться назавтра перед поездом и один пошел на вокзал.

Когда он писал на телеграфном бланке: "М-с Дэвид Маркэнд", рука его дрожала.
– Я потрясен! За городом я говорил Сиднею смелые слова; но я потрясен и напуган. _Мельвилль изгоняет меня... как Клирден_. Выходит, я не изменился? Скоро год, как я покинул Элен, и Тони умер, а я не изменился? Что, эта телеграмма - отступление?
– Его рука остановилась, она дрожала.
– Не страшись отступления.
– Не колеблясь больше, он дописал телеграмму.

"Еду Чикаго Отель "Ла-Салль" Прошу встретиться со мной там или более удобном месте Приехать домой не могу Мне нужно поговорить с тобой Пожалуйста телеграфируй

Дэвид Маркэнд".

Клара уже спит, Кристина в полумраке смотрит, как Эстер накрывает на стол. Эстер ставит прибор на обычное место Дэвида и тотчас же поспешно убирает его, поглядывая на Кристину.

– Мне тоже не ставь прибора.

– Почему?

– Я не голодна, Эстер. Я скоро пойду спать.

– Ты что, больна?

– Да, я больна... Но это не такая болезнь, как ты думаешь.

Эстер ладонью опирается о стол. В ее взгляде и голосе напряжение:

– Ты недолго прощалась с Маркэндом.

– Кроме "до свидания", нечего было больше говорить.

– Кристина, ты влюблена в него?

– Нет, я не влюблена в Дэвида.

– Не мог же он, в конце концов, вечно сидеть тут.

– Не думай, что я не знаю, кто выжил его.

– У него хватило ума понять, что он стал бесполезен.

– Эстер, я тебя ненавижу! Боже мой, как бы я хотела взять Клару и уехать отсюда!

– Что же ты _его_ не попросила увезти тебя? В конце концов, ведь ты вдова.

Кристина встает... и снова опускается на стул. Гнев ее гаснет в темной комнате.

– Эстер, почему ты такая? Если б хоть это делало тебя счастливой...

"Счастливой!" Слезы струятся по щекам Эстер, и Кристина знает это.

– Мне кажется, - говорит Кристина, - всем нам жаль, что он уехал.

Эстер продолжает накрывать на стол. В кухне совсем темно, но она не зажигает лампы.

– Мне не жаль.

– Дэвид хороший человек, - говорит Кристина мягко.
– И тебе жаль.

– Он сеял смуту. Мне не жаль.

– Он хороший человек...
– Кристина думает о Стэне о последних его словах перед смертью... из-за смуты, посеянной Дэвидом. _Люди злы_.

Когда Эстер, накрыв на стол, уходит, Кристина шепчет задумчиво:

– Хорошие люди нас покидают.

4. ГОРОД

Сидней Леймон возбужденно толкнул Дэвида Маркэнда локтем:

– Это Сопи Тун, старшина клуба! Он раньше, говорят, был громила, а теперь стал анархистом.

Тучный мужчина, с лицом, похожим на кусок мыла, в рубашке из грубой яркой ткани, без галстука, заложив руки в карманы, прогуливался взад и вперед по эстраде. Хитрые глазки изучали аудиторию. Не меньше полутораста франтов и их дам, большей частью разодетых в пух и прах, заплатили деньги за удовольствие сидеть на жесткой скамье и выслушивать оскорбления... адресованные буржуазии вообще... от какого-нибудь поэта или прозаика, специально выкопанного Туном для этого случая. Он остался доволен.

– Ну-с, друзья мои, - заговорил он, и слова, как пузыри, стали слетать с его губ.
– Мы сегодня услышим неистового поэта, Мигеля Ларраха. Его принесло на нашу богоспасаемую родину не то из Барселоны, не то еще из какого-то испанского городишка. Это было всего три года назад, и он не знал тогда ни слова по-английски. А теперь Мигеля Ларраха знают везде - от нью-йоркского Либерального клуба до притонов Сан-Франциско. Высадившись на берег, Мигель попытался вести честную жизнь. Он мыл посуду в закусочной и работал помощником официанта в захудалых ресторанчиках. Потом получил место в шикарном клубе и там познал великую американскую истину: работать невыгодно. (Взрывы хохота.) Он связался с шайкой карманников. (Хохот.) Они орудовали в театральном районе, и я слыхал, что Мигель один мог настрелять за час больше, чем вся наполеоновская армия. Тогда Мигеля, - Мигель, я для краткости буду называть вас Майк, - выбрали главарем шайки. Но Майк решил, что государственная деятельность не по нем. (Хохот.) И он стал поэтом. Тун глубже засунул руки в карманы.
– Ну-с, Майк, - сказал он, обращаясь к первому ряду, - пожалуйте сюда и начинайте. Если я еще что-нибудь о вас расскажу, боюсь, вас заберет полиция. Валяйте, крутите все почем зря!

Юноша лет двадцати двух взбежал на эстраду и спокойно стоял, своим обликом опровергая шутовские издевки Туна. Шапка черных волос поднималась над его чистым лбом. Он посмотрел на рукопись, которую держал в руках, и расправил ее; потом перевел свои глубокие глаза на аудиторию.

– "Дантов ад образца 1914 года". Так называется моя поэма в прозе. В сущности, это...
– его выговор обличал латинянина, преувеличенно правильно произносившего английские слова.
– Может быть, некоторые из вас не поймут без объяснения, что это название относится к американской цивилизации, рассматриваемой в единственно верном свете: в свете поэзии и искусства. Я буду говорить об американских городах и о тех проклятых людях, что живут в них, с точки зрения художника, заклейменного страшнейшим из проклятий: иметь глаза и жить с вами в вашей тьме.