Чтение онлайн

Многовато. И одновременно слишком мало. Ну а как хитро театинец намекает на какие-то сексуальные прегрешения фра Диего — ведь термин скромность по сей день означает на клерикальном языке добродетель применительно к сексу. Но если бы фра Диего действительно оказался повинен в такого рода преступлении, ежегодный доклад, направленный в Мадрид, не преминул бы на то указать, если учесть, с каким сладострастием отцы инквизиторы снисходят — и хочется, и колется — до описания подобных прегрешений.

Доминиканец Джованни Мария Бертино в своей Rosa Virginea, хотя и сдобренной барочными образами, тоже не идет дальше матранговского общего перечисления, коли не считать одного-единственного пункта, одного-единственного слова:

Сила разума его сломлена была бесом, каковой туда и в самую глубину сердца его вторгся; ужасный ворог в тайники души его проник, развеял веру, обильно посеял там еретические, кощунственные, дерзкие мысли; и человек отступником стал, идолопоклонником, святотатцем, колдуном, суевером, еретиком, догматиком и всех самых чудовищных преступлений мерзким вместилищем.

Мы уверены, более чем уверены, что за четырнадцать лет священный трибунал вполне мог превратить религиозного человека, который, живя религией и служа ей, лишь обнаруживал некоторые признаки свободы совести (выражение Матранги), в человека неверующего, в воинствующего атеиста; так что, если сегодня кардинал Фрингс видит в инквизиции «источник опасности для верующих», можно представить себе, каким источником опасности она должна была являться три века назад. И все же с чего начал фра Диего? В чем состояла его первая ересь? И была ли это ересь человека невежественного, грубого, дикого, как усиленно стараются внушить нам Матранга и Аурия, или ересь, рожденная опытом истолкователя, живой культурой, разумными устремлениями, глубоким человеческим чувством? Разумеется, немного доверия славным священнослужителям, прилагающим старания, дабы наставить его на путь истинный, оказать стоило бы — тому же отцу Матранге, который в своем отчете пишет так:

Диспуты с первыми Богословами города; доводы Святых братьев, не менее благочестивые, чем плодотворные и ученые; предостережения Настоятелей, речи и уговоры Судей Св. Трибунала, сделавшихся проповедниками, — все это самое дерзость убедило бы и сколь угодно грубый ум своими ученостями разбило, однако ж недостаточно оказалось, чтобы сего человека, поистине каменного, твердые убеждения поколебать.

Твердые убеждения — хорошо сказано. Нужно согласиться: у этого отца Матранги с его отвратительным слогом перо становится тонким, обретает точность и проникновенность, как только касается силы и стойкости брата Диего. И далее:

В последнюю ночь свою, предшествовавшую зрелищу, измучил десять Святых братьев (по нашим подсчетам их было девять), кои все предостеречь его и обратить тщилися; и ни на миг упреки их, доводы, мольбы и слезы не переставал пренебрегать.

Итак, невеждой фра Диего не был: он вел диспуты с первыми богословами Палермо; месяцами, годами, обласканный и под пыткой, он отвергал их увещания, противопоставлял их доводам свои. А в последние часы измучил сразу десятерых: десять ученых богословов, поддерживаемых время от времени кухней и винным погребом алькальда, были измучены человеком, чье тело и разум подвергались на протяжении четырнадцати лет тяжелейшим, жестоким испытаниям; человеком, вот уже много месяцев, и сейчас тоже, и до самой смерти в огне, до которой оставалось несколько часов, прикованным железными цепями к прочному стулу каштанового дерева.

Так ли уж исключительна наша любовь и сознание чести принадлежать к тому же народу, родиться на той же земле, если вспомним дантовское: ликом не переменился, / не шевельнулся, не поник главою?

Con que pocas ideas viven una secta у un siglo! [31] — говорит Менендес Пелайо в своей знаменитой "Historia de los Heterodoxos” [32] . И добавляет:

Для протестантов оказалось достаточно учения о спасении благодаря Христу, а не делам. Для alumbrados [33] и квиетистов оказалось достаточно идеи чистого созерцания, в котором душа, теряя свою индивидуальность, погружаясь в бесконечную Суть, так сказать, растворяясь, достигает такой степени совершенства и безответности, что содеянный грех перестает быть грехом.

Можно признать скудость, количественную и духовную, идей, питающих еретические движения XVI и XVII веков; но остается фактом, что нетерпимость и жестокость в борьбе с ними обнажают еще большую скудость, философскую и религиозную.

Концепция alumbrados — еретическая идея, распространенная во времена фра Диего, — являлась, в сущности, лишь попыткой разорвать круг католической сексофобии. Известные случаи этой ереси и впрямь оказываются проявлением страшного эротизма и обычно затрагивают монаха и святошу в юбке, женские религиозные общины и их духовников, — подчас на уровне первого дня прихотливых рассуждений Аретино.

Исповедуй фра Диего учение alumbrados, у одного из трех авторов современных ему свидетельств, если не у всех троих, мы нашли бы не четкое, скажем, определение ереси, но по крайней мере смутное указание на ее природу, как в других отчетах об аутодафе, когда дело касается приверженцев сект, уже выявленных и настигнутых карающей рукой, приверженцев идей, уже разоблаченных и осужденных. Не может же считаться указанием едва обозначенный намек на сексуальный характер провинности. Заметим, кстати, что поведение alumbrados, попавших в руки инквизиции, отличали совершенная пассивность и апатия — как бы крайнее проявление dexamiento [34] к богу. Иными словами — полная противоположность тому, как вел себя фра Диего.

Фра Диего защищается, совершает побег, пытается покончить с собой, убивает. Если бы хоть что-то из этого противоречило исповедуемому вероучению, Матрангу и Бертино так не удивила бы его несгибаемая стойкость, его твердые убеждения.

В теологическом смысле его ересь можно, по-видимому, свести к утверждению, что бог несправедлив, — тем более, по словам Бертино, фра Диего утверждал это не только на костре: Qui tandem, proprius admoto igne, antiquatam suam blasphemiam repetens hanc haereticalem Deus est iniustus, fumosis flammis suffocatus, interiit… [35] . Следовательно, он повторил старое свое богохульство: то было, наверно, последнее еретическое проявление его моральных и социальных взглядов. И естественно предположить, что в минуту, когда он увидел безнадежность своего положения и неотвратимость гибели, отождествляя собственную судьбу с судьбой человечества, собственную трагедию — с трагедией бытия, — в эту минуту от восстания против социальной несправедливости, против беззакония, против узурпации материальных благ и чужих прав фра Диего пришел к обвинению бога. Не к отрицанию его, а к обвинению. И тут вспоминается место из «Истории позорного столба», где Мандзони говорит, как в поисках виновного, дабы иметь, на кого по праву обрушить гневу мысль в замешательстве колеблется между двумя кощунственными крайностями, равно безрассудными: отрицать Провидение или обвинять его. При этом важно, что истину, до которой Мандзони пытался докопаться в документах процесса над мазунами, фра Диего за долгие годы выстрадал телом и душой.

Вполне возможно, однако, что это высказывание было не настолько давним, как хочет уверить нас Бертино, и что первоначально оно звучало иначе. Например, что бог, не будь он несправедлив, не мог бы допустить несправедливости на земле. Ересь, которая основывалась бы на утверждении, что бог несправедлив, не может и тем более не могла в XVII веке иметь большого успеха в плане прозелитизма, то есть способности привлечь значительное число сторонников; между тем похоже, фра Диего удалось найти прозелитов (что как раз сильнее всего и беспокоило священный трибунал).

Во всяком случае, при заговоре молчания современников фра Диего слово это — antiquatam — единственная деталь, позволяющая распознать ересь фра Диего, выдвинуть смелое предположение, что он поднял вопрос о справедливости на земле в исключительно несправедливые времена. Тем и объясняется молчание его современников, их ужас. О, если бы преступление сего святотатца осталось погребенным во мраке преисподней! — вопиет Бертино.

В более близкие к нам времена человек, чьи намерения не отличаются от намерений Бертино и Матранги, приказывает без метафизики и барочной мишуры: мозг этого человека больше не должен работать.