Чтение онлайн

Одежда, которую имеет в виду бедный нотариус, — так называемое санбенито: благословенное платье, подобие короткой туники желтого цвета с двумя полосами в виде креста святого Андрея. Это было позорное одеяние (и хотя сегодня в провинциальных сицилийских городах каждый человек ходит, говоря словами Пиранделло, в санбенито, куда более страшным должно было считаться в прошлом по-настоящему носить постыдный наряд).

Гаруфи полагает, что просьба нотариуса заменить ему санбенито другим наказанием, штрафом, не оставила инквизитора безучастным, ибо инквизитором был Хуан Бесерра де Лa Куадра, человек, чья жадность не уступала жестокости.

Но в том, что нотариус на самом деле выражал лютеранские мысли, мы сомневаемся — ведь сомневаемся же мы в истинном лютеранстве всех тех, кто, будучи обвинены как злостные и возможные лютеране, выдавались светской власти или покупали примирение с верой ценой более или менее суровых штрафов, телесных наказаний, сроков тюремного заключения. Еще сегодня ничего не стоит, говоря на темы католической веры с крестьянином, с шахтером из серных копей и даже с солидным господином, охарактеризовать как лютеранские некоторые их суждения о причастии, о спасении души, о миссии священника, не говоря уже об отношении к преходящим ценностям и мирским поступкам духовных лиц. Однако в действительности такие суждения нельзя даже с натяжкой считать еретическими: применительно к религии они представляют собой нечто большее и худшее, ибо восходят к древнему материализму сицилийцев, отвергающему метафизику, мистику, незримые откровения.

Взять, например, исповедь. Чтобы вызвать недоверие сицилийцев к этому таинству, не нужен был Лютер: оно всегда понималось как ухищрение — в духе Боккаччо, что ли, — как прием, изобретенный социально привилегированным сословием, то есть священниками, дабы пользоваться сексуальной свободой на чужой территории, одновременно порицая за такую свободу людей непривилегированных; кстати, привилегия для сицилийца заключается скорее не в свободе пользоваться определенными вещами, а в удовольствии отказывать в них остальным. Тот же обет безбрачия священников оказался в конечном счете своего рода хитростью, обманом: чтобы обеспечить свою неуязвимость, не допустить равенства сил на зыбкой почве, где женщины распоряжаются честью мужчин. Из этого убеждения и исходили мужья, отцы, братья, когда запрещали своим женам, дочерям, сестрам ходить на исповедь. Что касается их самих, они полагали не мужским делом рассказывать другому мужчине о своих чувствах, слабостях, тайных поступках и намерениях и, кроме того, не допускали мысли, что такому же человеку, как они сами, бог дал власть отпускать им грехи, если грехи вообще существуют. Представление сицилийского мужчины о грехе, можно сказать, спрессовано в следующей пословице: «Кто случай упустит, тому и поп не отпустит». А ведь это все равно что вывернуть наизнанку не только таинство исповеди, но основной принцип христианства: от духовника не получит отпущения тот, кто не использует представившийся случай, любую возможность завладеть вещью другого, и особенно женщиной, принадлежащей другому. От такого отношения к чужому происходит чувство ненадежности и неуверенности в отношении своего собственного, та острая, настороженная подозрительность, та болезненная тревога, та паническая мнительность, которыми окружены женщины и вещи и которые представляют собой форму религиозности, если не религии.

Что исповедь — слабое место сицилийцев, понял (вернее, ему дали это понять) небезызвестный инквизитор Хуан Бесерра де Лa Куадра:

Желая служить Господу Богу, некоторые верующие из епархии изъявили пожелание, чтобы мы наказали священникам из разных приходов составить списки всех, кои ходят к исповеди и причащаются, дабы знать, кто сим долгом пренебрегает, а таковых суть много…

Но, разумеется, приказ этот совершенно ничего не изменил, ибо у нас есть основания полагать, что от исполнения столь важной обязанности действительно уклонялись очень и очень многие.

Потому и не составляло труда выдвигать против кого бы то ни было обвинения в лютеранстве, не учитывая коренного равнодушия сицилийцев к религии и пренебрегая одной деталью, решающей в неприятии истинного лютеранства, а именно, по выражению Верги, войной святых, которая являлась единственным компонентом католицизма, близким и привлекательным для сицилийцев отнюдь не своей христианской подоплекой.

Мы, естественно, не отрицаем, что в Сицилии, особенно в восточной Сицилии, были люди или группы людей, воистину разделявшие лютеранские и кальвинистские идеи; однако едва ли резонно говорить о распространении реформатских брожений за пределы единичных очагов в Мессине, Манданичи, Ното. И ничего, думается, не стоит с еще большим основанием отнести к Сицилии то, что в связи с инквизицией Америко Кастро пишет об Испании:

Само существование столь тупого и далеко не священного трибунала оказалось возможным из-за отсутствия мыслящих людей вокруг. В действительности же не было никакой ереси, с которой следовало бороться…

Вернее, в Сицилии было с чем бороться — с безверием всего народа; но для этого священному трибуналу, при отсутствии святости, не хватало также и ума.

* * *

В Ракальмуто еще несколько лет назад часть площади Франческо Криспи называли ошейником: память об орудии, широко применявшемся священным трибуналом для наказания обычных богохульников, богохульствовавших ради красного словца, а не из ереси. Тут же, возможно, помещался комиссариат инквизиции.

Ошейник, объясняет Питре, представлял собой железное приспособление, которое открывалось и закрывалось посредством соответствующей застежки, в точности как ошейник собачий, и было прикреплено к стене или к столбу. Обнаженного по пояс и специально вымазанного медом богохульника не из злостных держали на виду несколько часов — не более трех, судя по следующим стихам, записанным Гуастеллой в окрестностях Модики:

Злодей, замкнули на тебе ошейник,

И три часа тебя кусали мухи… [16] *

Логично предположить, что стихи, сочиненные с целью заклеймить злодея, подразумевали для него максимальное наказание. И еще нужно отметить, что наказание, грозившее каждому, являлось позором для наказанных, подобно санбенито, к ношению которого поистине мог быть приговорен весь сицилийский народ.

Исключительное право надевать на людей ошейник принадлежало священному трибуналу; но возможно, его применял и викарный суд, весьма активный в провинциальных городах, — что-то вроде полиции нравов. Занимался он продажными женщинами, случаями супружеской неверности, внебрачного сожительства, несоблюдения поста и воздержания, привлекал к ответу за азартные игры, за совращение малолетних, за богохульство. Возглавлял его викарий, и в него входили судья из духовенства, нотариус, прокурор, а также эрарии — нечто среднее между стражниками и судебными исполнителями — и экзекуторы, осуществлявшие телесные наказания, назначенные судом. По ночам, чтобы застать грешников врасплох, таверны, постоялые дворы, жилища обходила викарная стража — многочисленная, ибо иной раз возмущенные грешники устраивали засады с последующей дракой (случались и убитые); нередко предводительствовал стражей сам отец викарий.

Несколько любопытных примеров того, чем занимались викарии, можно найти в книге Алессандро Италии «Феодальная Сицилия», изданной в 1940 году, — ну хотя бы вот этот пример с любовниками, застигнутыми на месте преступления, да еще в канун праздника:

Мастер Паоло, сын мой, исповедаться подобало бы и причаститься завтрашним утром, в день великого праздника Св. Причастия, ты же столь бесстыдно пребываешь в доме с блудницею, не видишь, что Господь за грехи наши побил виноградники градом; мастер же Паоло ответствовал: отец викарий, невелика штука застать меня с женщиною, сие в обычае мужском.

Последствия для мастера Паоло Вьянизи из Палаццоло были, понятно, не такими веселыми, как приведенная беседа, которая звучит очень смешно — комедия, да и только.

Под стать этой комедии, согласно народному преданию, — жизнь художника Пьетро д’Азаро, родившегося в Ракальмуто в 1591 году и умершего в 1647-м. Пропустить этого художника, говоря о сицилийском искусстве XVII века, непозволительная роскошь: его большие алтарные картины есть в Ракальмуто и во многих других провинциальных городах Сицилии (при том, что работам, сохранившимся лучше других, место в Национальной галерее в Палермо; взять хотя бы «Рождество», подписанное по-латыни Monocuius Racalmutensis, ибо, будучи слеп на один глаз и прозван Одноглазым из Ракальмуто, он иногда так подписывался). Человека, любившего таверны и женщин, вечно безденежного, вечно бегающего от кредиторов; впрочем, мы подозреваем в нем, на основании некоторых документов, просмотренных в Палермском государственном архиве, фамильяра инквизиции, что давало тогда наилучшую возможность противостоять кредиторам, вынуждая их возбуждать дело против своих должников в привилегированном суде.

Ровесником д’Азаро был выдающийся врач Марко Антонио Алаимо (родился в Ракальмуто в 1590 году, умер в Палермо в 1662-м), которому его время воздало хвалу за участие, в меру своих человеческих сил и средств, в божественном деянии, совершенном святой Розалией во спасение Палермо от чумы в 1624 году. В одном только Палермо, по подсчетам Маджоре-Перни, эпидемия унесла 9811 жизней — меньше, чем эпидемии других лет, и, следовательно, Алаимо сделал все, что умел и что было в его силах, чего нельзя сказать о святой Розалии; более того, если бы не паломничества и процессии в ее честь, число умерших было бы не так велико.