Чтение онлайн

Когда святые отцы поняли, что ничего у них не получится, и решили оставить фра Диего на произвол его мучительной судьбы, было уже воскресное утро 17 марта 1658 года. Шел дождь. Стал вопрос, не перенести ли праздник, ведь после стольких приготовлений и расходов грех было рисковать: дождь мог испортить впечатление от самых ярких и торжественных сцен; не говоря уже о проблеме как бы бытовой, словно дело касалось пикника на лоне природы, — проблеме внушительного штабеля дров на площади Святого Эразма, которые предстояло поджечь. Самым целесообразным показалось решение переждать, а тем временем одна за другой служились мессы.

Ближе к полудню небо прояснилось. Тут же была составлена процессия, и на сей раз в ней выделялись высокопоставленные стражи порядка, представляющие инквизицию и светскую власть: дон Антонио Кабелло, алькальд, в сопровождении знатных лиц и сановников инквизиции, которых незадолго перед тем потчевал у себя дома великолепным завтраком, и дон Франческо Капперо, капитан-исправник, также сопровождаемый многочисленной знатью, а бок о бок с ним — дон Оттавио Ланца, князь делла Трабиа. Между двумя рядами ревнителей правосудия — инквизиционного и казенного — шли преступники.

Было их на сей раз тридцать два: каждый шел без пояса, так что платье на нем висело, в позорной шапке, на коей рисунок показывал род и тяжесть преступления. Кому сии знаки не полагались, те шли с непокрытою головой. Приговоренные к ссылке на Королевские Галеры или к публичной порке — с толстыми веревками на шее, а Богохульники — с прочными кляпами. Позади всех, под обращенными на него взглядами целого королевства, многочисленные носильщики на описанном выше стуле несли в кольце вооруженных людей Чудовище нашего времени в позорной одежде и черной как смоль шапке с изображенными на ней языками ужасающе яркого пламени. Следом, стараясь внушить ему Католической истины твердое признание, шли другие духовные лица, а сбоку — Братья Ассунты.

Девять из тридцати двух были женщины: ведьмы, колдуньи, пособницы бесов; одна — по имени Доменика Лa Матина, но не родственница главного преступника. (Еще два раза фамилия Лa Матина встречается в опубликованном Ла Мантией списке отпущенных: Изабелла Ла Матина, сожженная во плоти 16 июля 1513 года, и Франческо, сожженный в изображении 14 сентября 1525 года, — оба из Джирдженти, оба иудействующие неофиты.)

В списке преступников, приведенном Матрангой, есть одна поразительная деталь — приговор некоему дону Джелидонио Руффино: три года тюрьмы, кои должно ему определить, плюс обычное санбенито. Странный это приговор — еще не определенный, как бы приостановленный, условный, что, возможно, находит объяснение в упоминании живет рентою, которое Матранга роняет после основных анкетных сведений.

Перед выходом процессии из здания инквизиции к фра Диего подошли маркиз ди Джерачи и князь делла Трабиа, и с несказанною решимостию, поистине исходящей от Бога, чего только они ему не говорили! чего не обещали! как на него не кричали! Но фра Диего дерзко отразил эту новую волну христианского человеколюбия, в результате чего сострадание двух благородных мужей переросло в гнев, и они бы охотно вырвали из его рта кощунственный язык. И то был бы в Палермо не первый случай, когда аристократы взяли бы на себя роль палачей: приблизительно десятью годами раньше дон Алехандро Платамоне, принадлежавший к старинному испанскому роду, потомок одного из вице-королей, изъявил готовность и имел удовольствие и честь обезглавить Джузеппе д’Алези.

Сдерживаемый немецкими солдатами при алебардах и испанскими мушкетерами, народ снова видел инквизицию верхом: зрелище, которое можно было наблюдать лишь по торжественным праздникам аутодафе и которое, приобретя постепенно страшный смысл, отразилось в грозной народной поговорке. «Я тебе покажу инквизицию верхом» значило (до самого недавнего времени) показать, где раки зимуют.

Все были верхом — на скакунах под богатыми седлами и попонами — от инквизитора в горностаевой мантии и митре до монахов. Похоже, монахи на лошадях представляли собой нечто невиданное, новшество, до слез растрогавшее народ, по мнению Матранги, контрастом между изящным убранством лошадей и грубошерстным сукном мешковатых ряс, надетых на монахов. Но сицилийский народ, как мы знаем, никогда не был склонен умиляться смирению и бедности монахов, и в те времена у него имелись другие причины для слез. Мы не хотим сказать, что в его слезах была повинна эта трагическая буффонада, что он оплакивал несчастных осужденных, которые шли с веревками на шее, и брата Диего Лa Матину, которого должны были сжечь живым: тогдашняя толпа, жестокая и полная предрассудков, была на это не способна; на случай же, если бы в ком-нибудь шевельнулась просто ли жалость или сочувствие преступникам и он бы его неосмотрительно выразил, в толпе реяли, под стать бумажным змеям, шпионские уши.

Итак, народ осыпал фра Диего проклятиями и убеждал покаяться. Он продолжал отвечать с дерзостию и умножил злословие; причем характер злословия должен был произвести впечатление, раз неоднократно возникала необходимость обуздывать его и вставлять ему кляп. Страшная гротескная сцена — тюремщики, которые все время наготове с уздой (вероятно, своего рода конскими удилами) и кляпом, поскольку предосторожность никогда не бывает излишней.

Процессия достигла амфитеатра на соборной площади, и на балкон архиепископского дворца вышел дон Педро Мартинес Рубио, архиепископ Палермский и Председатель королевского суда, с лицом, уверяет Матранга, сияющим от удовлетворения красотой и порядком разворачивающегося праздника. Как всегда бывает, в ложи поднялось больше людей, чем было предусмотрено: в Сицилии по сей день, будь то на публичных или семейных торжествах, официальные лица и друзья непременно превосходят числом все ожидания и нередки случаи, когда обрушиваются ложи и проваливаются полы. Герцог Альба по прибытии вице-королем в Палермо сразу прослыл человеком с дурным глазом, поскольку за секунду до того, как он должен был ступить на ожидавшие его сходни, те рухнули в море и много народу утонуло. Возможно, памятуя о роковой славе своего соотечественника, монсеньор де Лос Камерос уже перед самым началом позаботился о том, чтобы ложи укрепили дополнительными опорами. Это потребовало времени; но вот наконец инквизитор дал знак доминиканцу Пьетро Мартире Лупо, выбранному читать протоколы. Правда, бесцеремонная толпа так шумела, что слышать его могли лишь те, кто сидели близко к нему.

Началось чтение протоколов. Преступники, один за другим, выходили вперед и выслушивали, по большей части не понимая, перечень своих прегрешений и приговор. Одновременно дамам, заполнившим ложу, подавался подобающий завтрак — не знаем, подобающий щедрости и величию души инквизитора, угощавшего завтраком, или положению дам, или часу, месту церемонии. А для благородных мужей усиленно работали буфеты. Но время шло, церемония затягивалась, и монсеньор де Лос Камерос распорядился перейти от меньших преступников к главному.

Фра Диего, как сидел привязанный на стуле, был перенесен носильщиками вперед. Шум толпы неожиданно смолк. Невероятным было внимание, с каким каждый перечисление его кощунственных злодейств и еретических суждений слушал, кои его разбойничий и упрямый вид и наглое чело весьма подчеркивали. Картина, вызывающая у нас, как людей свободных и земляков фра Диего, трепетное чувство гордости. Во рту приговоренного наверняка в эти секунды был надежный кляп — иначе он бы во всеуслышание выразил читавшему и суду свое презрение.

Тут следует сказать, что чтение протокола состояло в простом перечне прегрешений, как предписывал Верховный трибунал испанской инквизиции. Предосторожность, которую специалист священного трибунала по процедурным вопросам объяснял так:

Надлежит предупредить, чтоб из приговоров было нельзя извлечь причины и поводы, кои дает преступник; на коих основывается, дабы оные заблуждения сохранить; ни пример, каковой дают еретики, ни иное, что слух католиков оскорбить способно; ни то, что есть или сделаться может случаем, дабы через него научили и научались оным вещам или во всем сомневаться стали; сие должно в виду иметь, ибо известно, что некоторые научилися, внимая сии приговоры.

Таким образом, присутствующие узнали только, что фра Диего был еретиком, вероотступником, богохульником; и еще отцеубийцей, поскольку убил монсеньора де Сиснероса, который приходился ему отцом в рамках иерархии, а также в любви и милосердии.

После оглашения приговора стул с осужденным перенесли, чтобы поставить перед архиепископом-инквизитором. Боясь упустить подробности, вперед устремилось столько народу, что еще миг, и провалился бы настил и монсеньор лишился бы славы человека с дурным глазом — правда, ценой неминуемого собственного падения. Кое-как восстановили порядок, и можно было приступать к лишению сана. Сняв с приговоренного позорную шапку и санбенито, на него с горем пополам натянули платье его монашеского ордена со всеми элементами облачения, надеваемого дьяконом к службе. Задача оказалась весьма сложной, ибо нелегко раздеть и одеть человека, прикованного к стулу. После этого вещи, которые удалось на него натянуть, сорвали одну за другой. Срывая каждую из вещей, монсеньор произносил формулу, а в промежутке приближал к его закованным рукам и тотчас отдергивал священные книги, сосуды с миром, чашу, полотенце для причастия, ключи. Затем на фра Диего снова надели санбенито и позорную шапку.