Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой
Шрифт:
За три дня до смерти ей позвонила ассистентка режиссера и, будто почувствовав, что с ней что-то не в порядке, спросила: «Может, тебе что нужно?»
Лена ответила: «Да. Приезжайте, будете стоять у гроба…»
Майорова была очень прямым человеком, говорила правду всегда в лицо.
Как все, кто приезжает с Дальнего Востока, не влезала ни в интриги, ни в дрязги в театре.
Может, поэтому и не заслужила обычных почестей.
Ее гроб не поставили ни на сцене, ни даже в фойе.
Ее положили в дальней гардеробной, где раньше оставляли грязные калоши. Олег Ефремов на похороны не явился.
Говорили, что запил. Чехов, когда сердился, говорил: «Ненавижу актеров. Снял бы с себя калоши и отхлестал бы их по лицу». С Леной так и поступили».
30 мая, в день рождения Елены Майоровой, я сидела за компьютером, вокруг — в произвольном порядке документы, перепечатки, журналы и газеты, где она упоминается. Посмотрела в Интернете, вспомнил ли кто-нибудь Лену в эту, двенадцатую годовщину ее смерти. Нашла лишь эту страничку Садальского. Как будто ничего нового — что тут еще скажешь о самой известной гибели актрисы. Просто горечь, просто все еще потрясение. Конечно, называть единственным убийцей Ефремова — немного перебор. Но я согласна со словом — убийство. Актрису убили люди, время, профессия, талант. Выше я привела трактат психоаналитика. Он, в частности, пишет о необходимости для живых избавляться от чувства вины перед мертвыми. С этим чувством якобы нельзя жить. Но и без него жить нельзя. Тому, кто хочет оставаться человеком, приходится рисковать…
Время эти понятья не стерло, Нужно только поднять верхний пласт, И дымящейся кровью из горла Чувства вечные хлынут из нас.Вечные чувства. Страшная вещь. О том, что они человеку доступны, можно наверняка сказать, когда они хлынут дымящейся кровью из его горла.
30 мая. Родилась бы она на недельку позже. Моя покойная свекровь говорила: «Кто в мае родится, тот всю жизнь маяться будет». В мае родился мой муж. Совсем вроде недавно я читала ему свой очерк о Елене Майоровой, он страдальчески морщился, курил, а сейчас просыпаюсь ночами в холодном поту и протягиваю руку к пустой подушке. Отмаялся. Родился в один месяц с Еленой Майоровой, умер в таких же страшных муках, как Сергей Шерстюк, от такого же диагноза. Разница лишь в том, что муж за пять минут до смерти держал мою руку и просил его спасти. Но у нас был непоправимый случай. Сергей вскоре после смерти Лены написал именно это: «Нас с тобой просто-напросто убили. Нашли дорожку». Он сразу понял, что на свете больше не осталось руки, за которую можно было бы схватиться, отрываясь от земли.
Начитавшись по поводу смерти этих великих возлюбленных комментариев и мнений под завязку, я просто вижу сейчас очередной поток хамства и агрессии. Кто убил? А меня кто убивает? А я не работаю? А я не сжигаюсь, не хочу умирать от рака, не привлекаю к себе внимание таким способом…
К сожалению или к счастью, никакое наше внимание больше не беспокоит больших мастеров — Елену Майорову и Сергея Шерстюка. Качество этого внимания — острая проблема живых.
Комментариев на страничку Садальского немного, в основном они адекватны. Но есть и такие: «Много она приняла, когда отметелила мента?», все то, что я перечислила выше.
А в каком состоянии она играла Глафиру — убийцу собственного мужа? Она, с ее невероятной честностью и моральной чистоплотностью, в год увлечения другим мужчиной, в период, когда она уже увязла в каких-то новых обязательствах и не могла не понимать, что кардинальное развитие событий убьет Сергея? В каком состоянии бросалась в огонь, пытаясь его погасить и спасти пассажиров, забыв, что это тоже актеры. В каком — прямолинейно и решительно шла к смерти в роли Тойбеле? В каком — любила и защищала заключенного в концлагере? А в каком состоянии пишут подобную недоброжелательную чушь? В каком состоянии жуют жвачку в зале кинотеатра, пьют пиво на диване у телевизора, развлекают себя тем, как настоящие актеры рвут себе нервы и сердца, доводя до умов публики простую и вечную мысль о том, что из человеческих страданий наша общая нравственная жизнь в принципе и состоит.
Очень легко рассуждать о том, что надо было вовремя выходить из роли. Это, конечно, у многих получается. Но речь идет об актерах совсем другого ранга. Когда-то Леонид Филатов взялся за непосильное, казалось бы, дело — защиту и посмертную реабилитацию от человеческой несправедливости ушедших актеров. Телевизионный цикл «Чтобы помнили…» — это прецедент на телевидении. Невиданная и не повторенная высота благородства, понимания, скорби. Видимо, потому что автор и сам был большим актером, способным деликатно и чисто войти в чужую судьбу. У него есть передача, посвященная Елене Майоровой. Совершенно непонятно, почему бы телевидению иногда не повторять то, что так проникало в сердце любого зрителя. Зачем на эти же темы настригать из разных источников вторичные, однодневные материалы. То есть в смысле гонораров, конечно, понятно. Но… Это уже тошно повторять.
Не стреляйте в пианиста… Убитые и убиваемые актеры. Как нам стыдно, как им страшно читать очередную расхожую газету, которую ее аудитория вычислила по запаху и по своей потребности в таком запахе. Эти сплетни о живых и мертвых знаменитостях, которые покупают у последних мерзавцев. Противно даже называть фамилию бывшего почти актера, который продает самую отвратительную клевету о Елене Майоровой. Эти преследования живых актеров, удачные попытки превратить их проблемы и беды в кромешный ад. Все помнят, как гонялись корреспонденты газеты «Жизнь» (или «Твоя жизнь», это вроде одно и то же, но есть у них какой-то нюанс) за смертельно больным Александром Абдуловым. Это чудовищное смакование несчастья Николая Караченцова, санкционированное и даже инициированное его не менее чудовищной женой. Сейчас то же одиозное и в силу этого востребованное издание охотится за Евгением Мироновым. У этого большого актера тоже проблемы с выходом из роли. Он борется с депрессией перехода, обращается за помощью к медицине, а там, в больнице им. Кащенко, уже хватают всех за фалды крайне, кстати, безграмотные и косноязычные «журналисты», чтобы порадовать таких же читателей приятными тем новостями.
Никого просто не беспокоит, что когда-то отважная, самостоятельная, целеустремленная Лена Майорова, которая и мента могла «отметелить», и пистолетом кого-то попугать, в результате сожгла все-таки себя. Впрочем, вполне возможно, что кому-то не хватает сожженных жизней.
ГЛАВА 38
(УКРАДЕННАЯ КНИГА)
23 февраля 1998 г.
«Ты всегда поздравляла меня, делала подарки в этот день. Тебе нравилось, что я служил в армии и являюсь офицером запаса. Все ж таки мужик. Пока был жив папа, мы обязательно садились за стол. Сегодня полгода, как тебя нет. Ужасно много. Савичев с утра подарил мне пижаму, а я даже забыл его просто поздравить. Света звонила с кладбища: у тебя много цветов. Приезжали Анжела с Наташей Егоровой, помянули тебя красным вином. Наташка смешная — вошла в комнату с долларами в руке, сказала: «Это мой долг Лене». А мне все хуже и хуже. Потом были Салимой с Ирой Мелешкевич, только вчера из Испании. Толедо, Сарагоса, Барселона. А ночью из Бильбао звонила Марина Шиманская, они с Альгисом смотрели видеокассету 94 года, говорила: «Поехали, Сережа, в девяносто четвертый год!» Вечером пришел Мочалов, сидел и молчал».
26 февраля
«Такое впечатление, что все, что было с тобой и со всем человечеством, — твой собственный вымысел».
1 марта
«Прощеное воскресенье.
Прости меня, Леночка».
5 марта
«Дневник не нужен! Каждый день одно и то же. Утром — недоумение, перерастающее в ужас: что? Лена!
Анемия не спасает. Все незачем и ни к чему, если Леночки нет. Теперь все, как в детском отчаянье, что мир бессмыслен. Но мы ведь встретились, забыли отчаяние — зачем? Чтоб опять в отчаянье? Бог с ним, с отчаяньем. Не пугают ни слово, ни его смысл. Ничего не боюсь.
Страшно именно тогда, когда уже ничего не боишься».
6 марта
«Знаешь, чем я занимаюсь с помощью ядов? Пытаюсь тебя забыть.
Стоит мне закрыть глаза, как вижу твои — то ласковые и внимательные, то безумные, но чаще беззащитные. Закрываю глаза — вижу твои глаза. Потому и не закрываю. Лежу с вытаращенными, пока яды не начинают свое дело: тогда вижу сразу небо, желтый песок и кого-то в тени, кто мне улыбается, этот кто-то все время меняется, то я узнаю его, то нет, но вспомнить, кого я узнавал, сейчас не могу, да и недолго его вижу, а потом перед глазами все, что угодно, главное, что там ты не умирала. А потом я просыпаюсь, вялый и безвольный, неспособный ни к каким чувствам. Вот так вот: ничего не чувствую и ни о чем не думаю. Зомби. Жизнь без любви бессмысленная и ненужная. А была ли ты?..»
10 марта
«Господи, Леночка, пока ты была рядом, я не мог даже предположить, что такое тоска. А длящаяся месяцами? Раньше мог бы написать — «неизбывная». Непроходимая, неизбывная, неиссякаемая во сне и наяву, настоящая тоска…
Не буду больше писать, потому что не хочу быть ни хоть как-то, ни хоть каким-то. И, наверное, пора замолчать. Не говорить ничего, ни с кем. Молчать. Молчать, чтобы хоть что-то осталось. Страшно сидеть в двадцать третьем августа — а буду сидеть в нем до конца дней своих, вот что я знаю. Это мое единственное знание».