Чтение онлайн

…Теряев спускался по верёвке по стене дома. Спрыгнул на балкон.

– Давай! – крикнул он вверх Вите, придерживая верёвку.

Витя начал спускаться.

– Эй, вы! Ироды! – надрывалась Ира. – Человек погибнет, а вам и дела нету!

– Ты – птица. Тебе хорошо, – печально сказал Карлсон попугаю Августу.

Теряев и Витя тушили пожар в комнате: заливали горящий журнальный столик и тлеющую обивку дивана водой из чайника и бульоном из кастрюли, роняя в пепелище оранжевые морковки.

– Надо снять с крыши Карлсона, – сказал Теряев.

А во двор с гудением и воем ворвались красные машины пожарной охраны.

Ира затанцевала, размахивая длинными рукавами Витиного свитера.

Суровый Сосед суетился внизу, командуя и мешая пожарным.

Лестница пожарной машины с жужжанием потянулась вверх, к крыше, на краю которой лежал онемевший от ужаса Карлсон.

Витя и Теряев стояли на балконе.

Теряев оглядел крыши, посмотрел вниз и сказал:

– И как это мы сюда добрались?

– Не тряси решетку, – попросил Витя, вцепившись обеими руками в балконную решётку.

– Я не трясу. Это ты трясёшь.

– Она сама, наверное, трясется, – сказал Витя, глядя вниз.

– Бедняга, – сказал Теряев, качая коляску с орущим благим матом младенцем, – все тебя позабыли – позабросили.

– А вот интересно, – сказал Витя, наблюдая, как пожарные извлекают Карлсона из прутьев барьерчика, – что нам дадут – медаль за героизм или пятнадцать суток за хулиганство?

Теряев сидел в своей комнате, на диване, а у теряевского стола пристроилась немолодая, полная женщина в джинсах, со значком на кожаном пиджаке – «Пионерская правда».

Перед журналисткой лежал блокнот и ручка. Журналистка так лучезарно улыбалась Теряеву, что он удивлялся и робел.

– Скажи мне, Теряев, ты хорошо учишься?

– Я учусь неровно.

Журналистка расстроилась.

– Что ты думаешь о своем поступке?

– Я думаю, это подвиг.

– Стало быть, ты – герой?

– Да, – сказал Теряев.

– А ты не думаешь, что считать себя героем не слишком скромно?

– Почему? – пожал плечами Теряев. – Если у нас с Витей получился подвиг, значит мы герои. Разве нет?

– В общем, конечно, – замялась журналистка. – А как ты думаешь, на твоём месте так поступил бы каждый? – с надеждой спросила она.

– Не знаю. Может, кто-нибудь и не поступил бы, а упал бы и разбился. Мы тоже могли упасть и разбиться, и подвиг бы не получился.

– Ты боялся разбиться?

– Я не успел. Всё как-то очень быстро произошло.

Ответ журналистке понравился.

– Скажи мне, как вы пришли к решению забраться на балкон и спасти ребёнка?

– У нас не было другого выхода.

– Как это не было? – оторопела журналистка.

– Он был заперт. Нас заперли на чердаке, – пояснил Теряев, – за то, что мы лазали смотреть на небо.

– И всё?

– И всё. А что? – обеспокоился Теряев. Он видел, что журналистка расстроилась, и ему было её жалко.

– А кем ты хочешь быть?

– Всем понемножку, – сказал Теряев.

– Это как же?

– Превращаться во всё по очереди. Сейчас я – Теряев, потом я – кенгуру, потом я – астероид, еще потом – я – берёза или, например, дуб, а ещё потом…

– Понятно, понятно, – остановила его журналистка.

Она уже не улыбалась так лучезарно. У нее было озадаченное лицо. Она посмотрела на попугая Августа и спросила:

– Я знаю, что твои родители в Африке. Ты очень по ним скучаешь?

– Нет.

– Но ты, конечно, хочешь, чтобы твои родители приехали и были с тобой, – сообщила журналистка.

– Не знаю… Я ведь тогда не смогу ждать от них писем.

Журналистка усмехнулась, а потом и вовсе начала смеяться.

Глядя на неё, Теряев тоже заулыбался.

– Ты пионер? – спросила она, уже записывая ответ.

– Я хотел, – грустно сказал Теряев. – Но меня не приняли.

Журналистка испугалась и уронила ручку.

– Почему?

Теряев подумал, хорошенько припоминая всё, и перечислил:

– Я не осознаю своих ошибок. Я несерьёзно отношусь к жизни, хожу в баню и плохо воспитан.

– При чем здесь баня? У вас что, душа нет?

– Есть…

– Ну и ну, – пробормотала журналистка.

– Скажите, пожалуйста, вы всё-всё про меня в газете напишете?

– Баня, подвиг, кенгуру, – сказала журналистка, – винегрет какой-то. Цельности не хватает.

– А я люблю винегрет, – сообщил Теряев.

– Я тоже, – прошептала журналистка, – а вот наш редактор не очень.

Она задумчиво посмотрела в окно, потом на Теряева и спросила:

– Скажи, Теряев, чего тебе недостаёт до полного счастья?

Теряев долго думал и смотрел вокруг себя, а потом сказал:

– Мороженого.

Шёл классный час.

Теряев сидел за партой, нахохлившись и стискивая от волнения руки. Не отрываясь, смотрел на Барсукову – председателя совета отряда, не очень, однако, понимая, что она говорит.

А Барсукова стояла возле учительского стола и говорила:

– И поскольку Тарасюк по-прежнему прогуливает уроки, не готовит домашнее задание и грубит учителям, мы не можем принять Тарасюк в ряды пионерской организации. Садись, Тарасюк.

Тарасюк была длинная, тощая девочка.

– А ну вас всех, – беззлобно сказала она, сдув со лба челку, и села.

– Теряев! – вызвала Барсукова.

Теряев вскочил так, что едва не опрокинул стул.

– А вот с тобой, Теряев, дело обстоит совсем иначе, – расцвела улыбкой Барсукова. – Ты оправдал доверие товарищей. И принимая во внимание совершённый тобой героический поступок – спасение ребенка на пожаре, мы нашли возможным не дожидаться конца испытательного срока, данного тебе, и принять тебя в ряды…

– Ур-ра! – закричал Теряев, выбивая барабанную дробь по крышке парты.

И была Красная площадь. Голуби, иностранцы, милиционеры и молодожёны.

Теряева принимали в пионеры в здании Исторического музея.

Бабушка, Ира и Витя стояли в пёстрой родительской толпе. Они видели, как Теряев вышел на ковёр к красному знамени с тяжелыми золотыми кистями.

– Я, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации, – закричал Теряев, – перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять Законы пионеров Советского Союза.