Чтение онлайн

Забили барабаны.

Комсомолец, застенчивый долговязый юноша, подошёл к будущему пионеру повязать пионерский галстук.

Пальцы плохо слушались его. Теряев ему помог.

– Спасибо, старик, – сказал юноша, вручил Теряеву барабан и отошёл.

А потом Теряев в пионерском галстуке, одуревший от радости, с барабаном на ремешке через плечо стоял среди остальных, уже принятых в пионеры, и ласково прикасался пальцами к барабану.

Теряев вдруг поморщился, как от нефизической боли, или острой жалости, или горечи прощания, и прослезился.

А над головами людей, в коридорах и залах музея, над тачанками и пулемётами грохотали детские голоса:

– Я, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира…

Ира и Витя стояли неподалёку от здания музея, возле Витиного фургончика.

– Все, – сказал мрачно Витя. – Теряев превратился в пионера. Теперь ему будет не до нас. Накрылась теперь наша баня.

Ира внимательно посмотрела на Витю и сказала:

– Хочу куклу.

– Чего?!

– Куклу хочу, – у Иры стало отчаянное, тоскливое лицо. – Должен же быть кто-то, кому ты нужен, кто нужен тебе.

– Я подарю тебе куклу! – испугался Витя. – Ирочка, ты только не плачь!.. Едем! В «Детский мир». Здесь совсем рядом, – и он взял Иру на руки и посадил в машину.

Ира засмеялась.

Обходя фургончик и садясь за руль, Витя пробормотал:

– Уж мне эти женщины! Никакой логики!

Был яркий, осенний день. Улетали птицы. Их клин был так высоко над землёй, что совсем не было слышно голосов. Зато был слышен голос Теряева. Он пел:

– Корни не повреди, – предупредил Витя. – Бабушка сказала, что главное – это здоровые корни, хоть и слабые.

На крыше Теряев и Витя извлекали берёзку из плена штукатурки и железа. Они осторожно, пальцами и совками освобождали тонкие берёзовые корни.

– Бедная ты моя, бедная, – бормотал Теряев.

Во дворе, глядя вверх, стояли бабушка и Ира. У ног – ведро. Ира держала лопаты.

Суровый Сосед приблизился взглянуть в ведро.

– Навозная болтушка, – строго сказала бабушка.

Суровый Сосед брезгливо шарахнулся в сторону и тоже посмотрел вверх.

– Опять?! – мрачно сказал он.

На крыше передвигались Теряев и Витя, сидел Карлсон с биноклем и летал попугай Август.

Теряев и Витя, освободив березку, собрались уходить.

– Вы без меня идите, – сказал Карлсон. – Я здесь на посту посижу. За Землёй посмотрю. Вдруг опять пожар случится или ещё чего.

– Ну, извини! – простился Витя.

Витя и Теряев в лифте опускались вниз. Витя держал в руках деревце, а Теряев стоял у застеклённой створки и глядел, как у самого его лица мелькают металлические перекрытия и сетки шахты. Не оборачиваясь к Вите, он сказал:

– Ты знаешь, а я больше в Африку не поеду.

– Это ещё почему? – искренне удивился Витя.

Теряев обернулся к нему и посмотрел на березку в Витиных руках долгим нежным взглядом:

– Я за Ирой в лагерь поеду, – сказал Теряев. – Пропадёт она там без меня.

– А-а-а… – протянул Витя. – Ну, извини.

…Они сажали берёзку во дворе в заранее приготовленную для посадки ямку.

Витя вбивал в ямку колышек, чтобы потом привязать к нему деревце.

Теряев погрузил корни берёзы в навозную болтушку, в ведро.

– Подержи её там подольше, – сказала бабушка.

– Да будет лес! – сказал Теряев задумчиво.

– До солнца! До звёзд! – завопила Ира. – Даёшь непролазные дебри! Перевернем весь мир с ног на голову! – и она хлопнула Теряева по плечу.

Он посмотрел на Иру и сказал:

– С головы на ноги.

Ира посмотрела в задумчивые теряевские глаза и несколько поутихла.

Суровый Сосед ходил вокруг и всё собирался что-то сказать, но слова не находились.

Теряев опустил корни деревца в ямку.

Витя и Ира принялись зарывать, иногда поливая водой.

– Помногу-то землю не бросайте, – предупредила бабушка.

Она посмотрела на птиц в небе, на внука и его друзей, на Сурового Соседа, грустно сидевшего в отдалении, на посаженное деревце и сказала, ни к кому особенно не обращаясь:

– Выживет. Примется и выживет.

И берёзка пошелестела в ответ маленькими жёлтыми листьями.

Конец.

В сценарии использованы стихи А. С. Пушкина, Б. Заходера, М. Исаковского, Д. Садовникова, песня «Варяг» и детский фольклор русского народного поэтического творчества.

М – 1982.

В концертно-театральном мире предреволюционных лет России не было, пожалуй, личности более романтической, почти легендарной, чем Надежда Васильевна Плевицкая, урождённая Винникова. Трудно поверить, что искусство этой крестьянской певицы-самородка могло найти столь восторженный отклик у самых требовательных и интеллектуально утонченных слушателей.

«В госпоже Плевицкой теплится священная искра, – писал критик С. Мамонтов, – та самая, которая из вятской деревни вывела Федора Шаляпина, из патриархального старокупеческого дома – Константина Станиславского, из ночлежки золоторотцев – Максима Горького».

Ныне пришло время вспомнить о тех годах, когда юная Дежка, дочь простого мужика Курской губернии, неожиданно стала звездой русской эстрады, когда её имя на афишах печаталось аршинными буквами, а билеты не её выступления шли втридорога. И прав был критик, писавший, что именно она «внесла в репертуар популярной песни, выродившейся в форму так называемого «цыганского романса», оздоровляющий народный характер.

Плевицкая запела о гибели «Варяга», о пожаре Москвы 1812 года, о разбойнике Чуркине, о событиях, разыгравшихся на старой Калужской дороге и в диких степях Забайкалья. Аудитория эстрадных концертов и миллионы слушателей грампластинок услышали из её уст песни-баллады о замученном кочегаре («Раскинулось море широко»), о каторжниках, угоняемых в ссылку («Когда на Сибири займется заря»), о смерти бедной крестьянки («Тихо тащится лошадка»).

«Песни Плевицкой, – восторженно писал критик тех лет, – для национального самосознания и чувства дают в тысячу раз больше, чем все гунявые голоса всех гунявых националистов, взятых вместе». Одно только это, отнюдь не устаревшее с прошедшими десятилетиями соображение дает нам сегодня уверенность в том, что фильм о Плевицкой и её экранный образ в исполнении такой замечательной артистки российской эстрады, как Татьяна Петрова, является фильмом нашим насущным не только как зрелище, но и как хлеб.