Чтение онлайн

— Ничего плохого в этом нет, наоборот, нам нравится, когда ради нас женщина старается быть лучше.

— Вот видишь, — оборачивается она к Николаю, — и Володя говорит, что хорошо. На многое он, конечно, смотрит как безнадежный мещанин и элемент, но тут каждому ясно.

Николай улыбался и продолжал напевать дальше свою казацкую песню, длинную, тянущуюся целые километры, песню о том, как раненый казак послал вороного коня в Запорожскую Сечь сообщить, что турки напали в степи на казаков и всех до одного порубили, и некому им очи закрыть…

Такая чудесная погода стояла в тот день, что думать хотелось только о днях, которые скоро наступят.

Скорцени? Даже я, недоверчивый скептик, начал думать, что Скорцени — только пугало, что немцы послали против нас имя, а не реальную силу.

На улице поднялся такой шум, что Николай нахмурился. Это вернулся Петер, а с ним вместе его пятнадцать человек, они с увлечением рассказывали, как среди бела дня напали на отряд эсэсовцев — на эсэсовцев, а не на каких-нибудь там солдат регулярных частей. Партизаны обратили их в бегство и добыли шесть прекрасных новеньких немецких автоматов и фаустпатроны.

Петер, точно вихрь, ворвался в комнату, он весь сиял, будто жизнь выиграл по лотерее.

— Смотри! — он совал фаустпатроны прямо под нос Николаю.

Мы с Николаем не могли понять причины его восторга. У нас было достаточно этих фаустпатронов, но мы старались держаться от них на почтительном расстоянии — кроме Петера и Красного Лойзика, все боялись их, да, говоря по правде, нам и негде было применять такое оружие. Лойзик — тот стрелял ими в паровозы, а Петер одним патроном сжег цистерну с бензином, но, несмотря на это, фаустпатроны были для нас скорее опасны, чем полезны. Чему же так обрадовался Петер? Он, конечно, больше всего на свете любит оружие, нет для него большей радости, чем держать в руках что-нибудь новенькое — сразу же начинает разбирать, собирать снова. Какая бы ни была модель — он мигом схватывал принцип ее действия. Из-за этого я и прозвал Петера гангстером. Правда, я никогда не называл его так вслух. Идет война, мы все должны уметь стрелять, владеть оружием, но для чего столько восторгов? Оружие в руке человека всегда было и всегда будет пагубным, страшным, леденящим кровь.

— Да это же новый тип патрона, — объяснил Петер. — Приводится в действие электричеством.

Он задыхался от радости, его черные сербские глаза метали искры.

Николай тоже заинтересовался. Возможно, это пригодится — может быть, партизаны и пересилят страх перед этой штукой и возьмут ее на вооружение. Да, электричество — немцы понимают в таких вещах, ничего не скажешь, даже жаль, сколько полезного они могли бы сделать.

Николай направил фаустпатрон дулом на свою ногу.

— Переведи-ка нам, Володя, инструкцию.

Я стал переводить: сначала снимается предохранитель; потом здесь имеется проволока… искатель…

— Смотри-ка, — захлебывался Петер, — две мушки, тут две мушки!

…Потом нужно нажать на спуск…

Петер нагнулся, чтобы лучше видеть, его теперь не оттащить от этого фаустпатрона.

…При нажатии спуска…

— Осторожнее, Николай!

Взрывная волна отбросила меня к стене.

Я успел подумать, что надо залезть под стол, и потерял сознание.

Не знаю, сколько длился обморок, не знаю, сколько времени лежал я под столом, но когда я пришел в себя, вся комната была в огне. Как будто издалека услышал я раздирающий крик, в голове у меня шумело, едкий дым душил меня, в комнате был нестерпимый жар. Одно ухо у меня не слышало. Задыхаясь от дыма и жара, еще не придя в себя от удара взрывной волны, я попытался вылезти из-под стола.

Мне хотелось немедленно бежать прочь. Я не мог встать на ноги, ничего не видел от дыма. Рука моя натолкнулась на что-то живое. Тут кто-то лежал. Петер или Николай?

С трудом открыл я глаза. Это был Николай. Тело его дергалось в конвульсиях, он тихо ругался. Я хотел поднять его и вынести, нельзя же оставлять его в огне! И вдруг увидел, что в руке его пистолет, он прикладывал его к виску.

— Дурак! — крикнул я, отводя его руку.

Теперь я окончательно пришел в себя. Николай очень строг, он никому бы не простил такого, не прощает и себе.

«Приговорил себя», — решил я.

Нельзя допустить это безумие!.. Я сжал его руку. Он закричал, нечеловечески закричал.

И тут я увидел, что вместо ног у Николая сплошное кровавое месиво. Правая нога была оторвана и лежала в стороне.

— Стреляй, черт тебя возьми! — закричал я. — Стреляй, все равно конец!..

У него было еще достаточно сил — и откуда они взялись? Он снова поднял руку с пистолетом, еще раз выругался и выстрелил.

Насилу добрался я до крыльца. Перед домом стояли замершие от ужаса люди — партизаны, хуторяне, женщины, дети. Дом горел. Петер умывался. На меня посмотрели, как на пришельца с того света.

— Он застрелился, — тихо сказал я.

Тут раздался крик, с земли поднялось что-то страшное, черное… Это была Ольга с обожженными руками и ногами, почерневшим лицом, в опаленных лохмотьях.

— Нет! Нет! — кричала она. — Коля! Коленька! Пустите меня, пустите меня!..

Она готова была броситься в огонь — три человека с трудом удержали ее. Но зловещее оцепенение толпы прошло. Сразу все поняли, что дом горит, все бросились кто куда, через минуту притащили ведра, партизаны стали тушить пожар. Гришка вынес то, что осталось от Николая. Ольгу оттащили в сторону, а три куска тела Николая покрыли брезентом. Суровые мужчины сняли шапки. К нам пришла смерть, смерть пришла в Плоштину. Нет больше Николая, Николай мертв…

Что же будет? Что дальше? Что мы станем делать без него?

Кто-то копал могилу у опушки. Мы завернули его в брезент, опустили в яму.

Прибежала Ольга и бросилась на тело.

— Я хочу его увидеть… еще раз увидеть, — стонала она.

А когда увидела — потеряла сознание. И хорошо, что потеряла.

Мы похоронили Николая в плоштинской земле, дали салют над могилой, сровняли ее с землей…

Никто из хуторян не мог произнести ни слова. В глазах их была неуверенность, страх. Что будет? Что теперь будет?

— Совет! Партизанский совет! — закричал рябой Гришка.

Догорал пожар. Мы не понимали еще всего размера постигшей нас катастрофы, еще плакали хуторские женщины, еще Ольга зарывала руки в землю у свежей могилы, а мы выбирали уже нового командира — так надо было, так велел партизанский закон. Это было требование самой жизни.

— Гришка, — поднял руку Алекс.

— Гришка, — повторил Ладик.

— Гришка, — сказал я и подумал про себя: «Хороший парень Гришка, верный товарищ, но это не Николай».

— Гришка, — неуверенно проговорил Петер.

— Гришка, — услышал я голос Фреда.

Голос Фреда… Фреда… Фред! Что связано с Фредом? Фред… Тут что-то не так… Но что?

— Фред! — крикнул я. — Фред!

Он вздрогнул. Кровь отлила от его лица. Он отпрянул, закрыл лицо руками, точно его собирались ударить.

— Но ведь… совет… — пробормотал он и выбежал. Все повернулись ко мне. Что еще случилось? Разве не достаточно нам того, что уже есть?

— А те? Те двое, Гришка! Фред не должен был отходить от них.