Чтение онлайн

Гришка объявил тревогу.

— Усилить караулы, разведчиков в лес. Оцепить все дороги!

Это были первые приказы нового командира.

— Петер! Никого не выпускать из Плоштины, никого, слышишь? За неповиновение — стрелять.

Один из Гришкиной группы вдруг отделился от товарищей, которые испуганно жались друг к другу.

— Что случилось. Ярда? — бросился к нему Гришка.

Парень не знал, что ответить.

Прогремел выстрел. Парень схватился за живот, рухнул на землю, дым шел из Гришкиного нагана.

— Я покажу тебе! Я покажу, как уходить с поста! — кричал Гришка.

Он был страшен. Все отпрянули назад от его взгляда. Плохо дело. Хаос, деморализация — плохо нам придется. Гришка прав, он имел на это право… Но плохо так начинать.

— Добей хоть ты его…

Я отвернулся, не в силах смотреть на все это.

Раздался еще один выстрел, в глазах парня погасли тоска, боль, страх смерти, в них были теперь покой и примирение с миром.

— Прости, Ярда, — услышал я голос Гришки. — Так было нужно…

— А с вами что? — набросился он на остальных. — Вы что, с ума спятили? Быстро в лес. Если мы не схватим их, плохо будет.

Мы обшарили все кусты, овраги, заросли. Обыскали все скотные дворы, погреба, чердаки Плоштины. Патрули возвращались один за другим. Никого не нашли. Никого на шоссе. Никого в лесу.

— Вечером партизанский суд, — приказал Гришка.

— Кого будем судить?

— Фреда. Взять его под стражу, отобрать оружие.

Но сторожить Фреда не потребовалось. Он и сам бы никуда не ушел. Он понимал все, что случилось и какие последствия может повлечь за собой его проступок.

В самой чаще леса мы разожгли три костра. Петер расставил вокруг всего хутора густую сеть патрулей. В сущности, это был даже не суд, потому что звучало на нем одно лишь обвинение. Фред стоял у костра со склоненной головой. Мне было жаль его, я любил его и знал, чем может кончиться дело. Иначе было нельзя. Именно я, который любил его больше всех, должен был произнести страшные слова обвинения. Обвинение было коротким, что же много говорить? Он оставил пост, и это дало двум провокаторам возможность использовать общее смятение и бежать из Плоштины. Это бегство может повлечь за собой какие угодно последствия. Положение осложняется еще и тем, что, когда эти провокаторы явились в отряд, Фред не прямо, конечно, но все же поручился за одного из них. Все. Он заслуживает высшей меры наказания.

— Что ты можешь сказать на это, Фред? — торжественно и важно спросил Гришка.

— Ничего. Расстреляйте меня.

— Расстрелять? — услышал я скрипучий, ненавистный голос Петера. — Вон чего захотел, — продолжал Петер. — Да мы повесим тебя! Да я сам повешу, — и Петер сделал красноречивый жест.

Я возмутился. Мне был отвратителен этот кровожадный человек. Его мания убивать, его перекошенное ненавистью лицо, то, как он спешил стать палачом. В эту минуту я возненавидел его и, наверное, буду ненавидеть всегда.

Я попросил слова.

— Все знают, что Фред мой товарищ. Поэтому Гришка и велел мне выступать с обвинительным словом перед партизанским судом. Я старался исполнить свой долг как подобает. Скажите, было ли хоть одно лишнее слово в том, что я говорил, щадил я его?

— Нет, — ответили семьдесят человек.

— Я не старался найти оправдания Фреду, хоть и сейчас люблю его. Мы все его любим. Да и сам он ничего не говорит себе в оправдание. Это доказывает, что он в полной мере сознает свою вину. Фред сам себя осудил. Он совершил преступление, оставил вверенный ему пост. Но так как он сам не ищет себе оправдания, это должны сделать мы. Если суд позволит, я скажу.

Все были согласны. Только Петер ворчал:

— Вот еще, никаких смягчающих обстоятельств!

— Мы все были потрясены трагической смертью Николая. Признайтесь, что никто в то время, как мы хоронили Николая, и не подумал о безопасности отряда. Гришка созвал партизанский совет, членом которого является Фред.

— Являлся, — прервал Петер.

— Является, потому что никто его не смещал. Фред участвовал в заседании совета, хотя должен был сторожить двоих негодяев. Должен был Фред присутствовать на совете или нет?

— Не должен был, — ответили голоса.

— На совете он должен был присутствовать, — сказал Гришка, — но он обязан был выставить усиленный караул и не оставлять подозрительных без присмотра.

— Оставил же, — не унимался Петер.

— Оставил. Но я требую, чтобы при голосовании мы приняли во внимание все, что произошло здесь сегодня. Мы судим сегодня не только Фреда, но и свое легкомыслие.

Больше не говорил никто.

— Голосовать по одному, — объявил Гришка. — Командир отряда имеет право на два голоса.

Голосовало семьдесят человек, остальные были в карауле. Как только их сменят, проголосуют и они. Партизаны подходили к костру, возле которого сидели мы с Гришкой. Гришка записывал, а я считал про себя голоса.

— Смерть…

— Смерть…

— Смерть…

— Смерть…

Семнадцать человек, семнадцать добрых товарищей, уже решили вопрос жизни и смерти. Они произнесли это ужасное слово и сами попали под его власть. Семнадцать! Кто же решится произнести другой приговор? К костру подошел восемнадцатый — Митенька. Он огляделся, как будто хотел видеть всех.

— Разжалование, — сказал он неуверенно.

Эх, широкая, степная, казацкая душа! Это был наш соловей. Какие прекрасные песни он знал, он всегда умел, когда всем было тяжело, поднять настроение отряда. Митенька… Он не любил Фреда, ворчал на него, все ему не нравилось в этом парне. Наш Митя! Он никогда не участвовал в перестрелке, не убил ни одного немца, он не выносил, когда лилась кровь. И не мог стрелять даже в немцев. Ему и самому пришлось уже стоять перед партизанским судом, сам был на волосок от смерти, когда отпустил немца, которого должен был расстрелять. Он сказал свое слово и опять неуверенно огляделся. Неужели он стыдится своих чувств? Боится общего осуждения за то, что заступился за Фреда?

— Обоснуй, — раздраженно бросает Петер.

— Это можно, — так же несмело отвечает Димитрий. — Сегодня достаточно было мертвых.

— Этого мало.

— Молчать! — гаркнул Гришка. — Запрещаю оказывать давление на партизанский суд.

Нет, я был не прав, из него получится командир. Дня еще не прошло, как он на посту, но вот отряд в его руках! Его слушаются. Не угадаешь, что скрывается в каждом из нас.

Митя разорвал мрачную паутину, затягивающую партизан. Двадцать пять смертных приговоров, тринадцать голосовали за разжалование, помилование, жизнь. Тридцать два раза — смерть, двадцать один — жизнь. Что же это за суд, если все судьи — заинтересованные лица?