Чтение онлайн

— Тебя что, собаки покусали? Я прошу занять бабки, а не погонять твою малышку.

— Я тебе сейчас за малышку сломаю нос.

— Ты себе нос сломай, приятель, за то, как своей малышке трахался налево направо, пока она сидела в своей дыре и ждала от тебя цветочков и любовных записочек, — эти слова засели в моём мозгу, я понимал, что она всё слышит, что всё, что я так тщательно скрывал от неё на протяжении нескольких месяцев и всех наших отношений, сейчас всплывают наружу.

— Что за х*йню ты несёшь? — я пытался выровнять ситуацию, не подавая виду, что всё им сказанное — правда. — Вали к себе домой и проспись.

— Я-то протрезвею, не переживай, а факт того, что ты куролесил с её одноклассницей из жизни не выкинешь, приятель, — сказал он, выходя за пределы квартиры. — Что, не нашёл в себе смелости до сих признаться, что перетрахал добрую половину города? Давай, покажи своему маленькому цветочку фотографии, где тебе и без неё хорошо. Качественные снимки. Занял бы денег и всё, предприниматель хренов.

То страшное ощущение, когда ю душа уходит в пятки, а те в своём времени топчут её всеми силами, — единственное, что я сейчас чувствовал.

— О чём он говорил, Стаас? — волнительно спросила Полин, пока стояла в полном оцепенении.

Подходу к ней ближе. Она пятится назад, закрывая лицо ладонями.

— Только не плачь, — прошу я, пытаясь убрать её ладони, чтобы взглянуть на неё, просто взглянуть.

— Ты столько всего нехорошего говорил мне, обвинял меня, а сам... Ты изменял мне, — обречённо сказала она, и я понял, что больше никаких объяснений и оправданий не нужно, она всё слышала своими ушами, она обо всём знает.

Я терял деньги и разум, я женился на ней, я готов был потерять всё, чем когда-то дорожил, чтобы правда обошла её стороной, но она узнала. Вот, что называется бл*дской несправедливостью.

— Послушай меня, милая. — Заключаю её в свои объятия, хоть она и пытается высвободиться. — Это ничего не меняет.

— Нет, это всё меняет.

Я вижу красные глаза, которое еле-еле справляются с тем, чтобы не выпустить и слезинки.

— Это ничего не меняет, глупышка. Да, я изменял тебе, чуть-чуть, и я, милая, так много раз прокручивал в своей голове момент, когда ты всё узнаешь, надеясь на твоё понимание того, что мне, взрослому мужику, это хоть немного, но надо. А ты, в силу своей нерешительности не могла мне этого дать.

— Но ты и сам это взял! Я не хочу с тобой жить!

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я твой муж. Уже. Все, кто был до тебя, это случайные связи, но ты... Ты, моё ненаглядное солнышко, больше не сможешь почувствовать одиночество. И жить ты будешь здесь, со мной. Завтра я пропишу тебя здесь.

Мои руки не давали ей упасть, когда она еле держалась на ногах.

— Теперь ведь я могу не скрывать от тебя ничего, милая. Ты помнишь то время, когда ты не могла никуда выйти отсюда, зайка? О своей школе и новых друзьях ты можешь забыть. И, пожалуйста, подари мне ещё одну ночь, брачную, у нас ведь её так и не было.

А если нет, то я сам возьму.

Смотрит на меня, прикрывая интимные участки тела руками и скрещивая ноги, ведь даже одеяла я не оставил.

Большие зелёные глаза, что имеют уже красноватый оттенок от неминуемых слёз. Губы трясутся, как будто озноб охватил всё её тело. Они такие, что я слизывал бы слёзы с них целыми литрами. Я ненавижу её детские слёзы. Но честно и искренне полюбил бы их, если бы она давала целовать мне себя бесконечное количество раз.

Всё в порядке, милая? — спрашиваю, в спешке открывая окно и прикуривая. — Сегодня тебе не было так больно?

Она лежала, словно маленький побитый котёнок, некормленный несколько дней, бедный и брошенный всеми. Всеми, кроме меня. Я подобрал этого котёнка и выходил, чтобы он мог дышать спокойно в моём присутствии.

— Ответь, мне надо это знать, — мирно спрашиваю я, чтобы узнать, как она себя чувствует, какого ей сейчас. — Тебе хорошо?

— Нет, — отворачиваясь на другой бок, проговорила Полин.

Девочка вся тряслась, то ли от страха, то ли от холода.

— Тебе всё ещё больно? — настороженно спрашиваю я, выдыхая копну дыма в открытое окно, которое заставляет её дрожать ещё больше.

— Да, — такая зажатая.

Пошёл третий день, точнее третья ночь, когда я не отказываю себе в её теле, таком райском и блаженном, таком растерзанным мною и моим целиком.

— Может, нам надо почаще этим заниматься, чтобы ты привыкала ко всему? — игривого, но в то же время серьёзно спросил я.

— Не надо чаще, не надо этого, — просила она, прижавшись лицом ещё больше к подушки.

— Но ведь так не должно быть, ты должна получать удовольствие от нашей связи, любовь моя, ты должна радоваться тому, что твой мужчина в тебе, ты ведь понимаешь это? Ты будешь радоваться?

Полин проигнорировала все слова, которые были направлены к её ушам. Она лишь попыталась встать с кровати, прикрывая руками грудь. Уселась, не в силах подняться. Да и кто ей позволит это сделать?!

— Ты почему встала? — Окурок летит в окно, подбегаю к Полин, чтобы она даже не успела ноги поставить в стойку.

— Мне очень холодно, — процедила она, скрещивая руки на груди всё плотнее.

— Хорошо, я сейчас укрою тебя, милая, только не вставай никуда, не надо.

Укладываю обратно в постель, быстро достаю из шкафа плед и укрываю Полин, так, чтобы ни одного просвета робеющего тельца не было.

— Давай мы с тобой договоримся, любимая, ещё один раз, если же с первого ты не можешь понять, — говорю, пока рука проходится по её растрепанным и местами мокрым волосам. — Твои ножки не должны ходить ни по квартире, ни за её пределами, ты просто лежишь и позволяешь мне сделать всё, что тебе нужно. Хорошо?

— За что ты так со мной? — Полин не могла скрыть свой страх в голосе.

— Как? Хочу оградить свою принцессу от всего, что может принести ей неудобства?

— Даже от туалета? — почти шёпотом говорила Полин.

— Да, моя милая. Если ты захочешь в туалет, скажи мне, и я отнесу тебя. Я твой муж, ты не должна стесняться меня.

— Но я не хочу, чтобы ты наблюдал за мной!

— Я не буду наблюдать, глупенькая, если ты будешь вести себя правильно. А если нет, то мы вообще приобретём тебе годичный запас памперсов, чтобы ты ходила под себя и думала, как хорошо было, когда в туалет я тебя носил. Мы с тобой договорились, любимая?