Чтение онлайн

Гунарстранна ненадолго зажмурился. Открыл глаза. Остальные не двинулись с места. Стояли и смотрели на него. Он стащил с руки пластиковую перчатку и бросил ее на пол. Глубоко вздохнул, сунул обе руки в карманы плаща и, не глядя на Фрёлика, направился к выходу.

На первом этаже их встретил Бернт Кампенхёуг, командир опергруппы. Бернту надо было посвятить жизнь музыке. Гунарстранна считал, что у него настоящий талант. Он замечательно играл на аккордеоне; ежегодно по три вечера в неделю в ноябре и декабре брал уроки сольного исполнительства. Кроме того, Кампенхёуг собирал старинные автомобили. В его коллекции было три старых полицейских седана. Одним словом, славный малый – когда он не на работе. И когда не рассуждает о политике. Бернт придерживался стойких убеждений в том, что касалось ношения формы и оружия. Он стоял в подъезде, сдвинув на лоб темные очки, и жевал резинку. Ни дать ни взять турист. Только комбинезон ему выдали на размер меньше, чем положено… В руке у него затрещала рация с короткой антенной. На задание он взял табельное оружие; из-за пистолета его зад еще больше оттопыривался. В общем, образ получался яркий.

Кампенхёуг сунул рацию под мышку и вместе с Гунарстранной и Фрёликом вышел на улицу. Надвинул на нос темные очки, взял в руку рацию. Он старался для фотографов, стоявших за заградительной лентой.

Один репортер что-то крикнул, обращаясь к Гунарстранне. Тот сделал вид, что не слышит.

– Труп нашла старушка с нижнего этажа, – объяснил ему Кампенхёуг, тыча пальцем себе за плечо. – Похоже, у нее не все дома… – Он ненадолго отвлекся, наорал на репортера, пролезшего под заграждением, повернулся к Гунарстранне, подставил лицо солнцу. – Старая перечница все талдычит о том, что его, мол, убили по ошибке, потому что нужного не было на месте. По-моему, она в маразме! Он жил прямо над ней. Дверь открыта!

– Отлично, – ответил инспектор.

Констебль с птичьими глазами поправил ленту.

Кампенхёуг напустился и на него.

– Ты в полиции, а не в институте благородных девиц! – рявкнул он, как сержант на плацу. – И вытри морду – ты весь в блевотине!

Осмотрев квартиру Сигура Клавестада, Гунарстранна понял, что почти не узнал ничего нового. Две комнаты, кухня, совмещенный санузел. В прихожей много зеркал, в том числе кривых. Странно… В одном нос кажется толстым, как брюква, в другом лицо искажается восьмеркой, как у персонажа из комикса. В квартире полный кавардак. На полу валяются комиксы, туфли, брюки, куртки и свитера. Наверное, покойник не умел аккуратно раскладывать вещи по полкам… Или просто ленился наводить порядок. Зеркальную прихожую он оставил своему высокообразованному напарнику, а сам стал разглядывать два плаката на стене. Рисунок – репродукция с французского плаката девятнадцатого века. Танцовщица канкана в развевающихся юбках. Со второго плаката на него смотрела Мэрилин Монро. Она полулежала на кровати, раздвинув блестящие губы.

Он толкнул дверь в ванную и замер на пороге. Белый умывальник оказался весь в крови. Пол мокрый… Гунарстранна попятился и вышел в гостиную. Оторвал две пластиковые перчатки от куска рулона, что лежал у него в кармане. Открыл окно и, высунувшись, позвал Кампенхёуга.

Ему не нравился новый поворот событий. Совсем не нравился. Его что-то грызло изнутри, не давало ему покоя. Он задумался. В чем дело? Понял, что больше всего его тревожит не сам по себе переход Клавестада в мир иной, а новая перспектива. В нем рос червь сомнения. Теперь придется менять рабочую версию.

Два ключевых слова: нож и ночь. Звучно, красиво… А рана ужасная. Какой разрез! И как некстати его убили!

Когда случается такое зверское убийство, словно из ниоткуда появляются напыщенные ничтожества в хороших костюмах, при галстуках, и начинают вслух гадать, что могло произойти. Гунарстранна заранее предвидел, что их ждет. От них потребуют официальные заявления… Возможно, придется созвать пресс-конференцию. Он терпеть не мог формальностей, боялся их. Во всем происходящем хорошее только одно. Он все больше злился, а это, как знал инспектор, было хорошим знаком. Он осмотрел старую угловую печку, покрытую изразцами, с мраморным верхом и никелированными ручками. Теперь таких уже нет…

По наитию он присел перед печью на корточки. Осторожно провел рукой по металлу. Надел перчатку и снова провел рукой. Хм… Все может быть! Осторожно, очень осторожно он приоткрыл дверцу.

– Фрёлик! – тихо позвал он.

Фрёлик вошел из прихожей.

– По-моему, перед тем как его убили, он спал в своей постели, – сказал он. – Лампа на тумбочке включена, постель разобрана.

– Смотри, – прошептал Гунарстранна.

Фрёлик нагнулся и вгляделся в дымящийся пепел.

– Должно быть, он обогревал комнату, – беззаботно заметил он.

– Не он, – задумчиво сказал Гунарстранна. – Не он. И это не дрова. Там какая-то ткань. Жгли одежду! Будем надеяться, что-то еще осталось.

Вниз они спустились на лифте. Элизе Энгебрегтсен ждала их у двери своей квартиры. Она оказалась толстой, просто громадной. Неискренне улыбнулась, обнажив пожелтевшие зубные протезы.

– Доброе утро, – сказала она. – Я ничего не знаю, так что можете уходить. Я ничего не знаю.

Франк, мимикой изобразив ответную любезность, поклонился. Украдкой оглядел свидетельницу. Клетчатый фартук. Пухлые плечи, широкий зад, толстые лодыжки, растоптанные домашние тапки… На вид ей можно было дать лет шестьдесят, а то и шестьдесят пять. Она широко зевнула, щелкнув языком. «Ну и пасть у нее! – подумал Фрёлик. – Как у форели».

Гунарстранна кашлянул.

– Ну ладно, так и быть, заходите! Но я вас предупредила. Я ничего не знаю.

Она побрела вперед. Фрёлик подумал, что такие фигуры бывают у борцов сумо. На мощной шее сидела маленькая головка с коротко стриженными рыжеватыми сальными волосами. И дышала старуха шумно и ритмично – тоже как борец. Опустившись в кресло, она снова зевнула во весь рот и щелкнула зубами.

– А-а-ах… Господи, прости! – Она придвинула к себе цветастый термос. Разлила кофе по маленьким чашкам, расписанными крошечными розочками. – Вам сахару?

Франк покачал головой.

Воздух у нее в квартире был спертый, как будто стены под обоями поросли мхом. Пахло старостью. Обои голубые, с невыразительными голубыми цветочками. Стены украшают фотографии и вышивки в круглых рамках. На почетном месте – портрет хозяйки в молодости; на каждой руке у нее по ребенку. Широко улыбается… Тогда протезы были еще новыми.

– Повторяю, я ничего не знаю! – От волнения она снова лязгнула зубами.

Гунарстранна отпил кофе.

– Когда вы его нашли?

– Сегодня утром.

– В котором часу?

– В половине девятого. После утренней службы по радио.

Гунарстранна медленно кивнул. Элизе Энгебрегтсен снова вздохнула и пробормотала:

– Господи, прости!

– Представляю, как вы испугались, – сочувственно сказал Гунарстранна.

– Я уже говорила тому нахалу с пистолетом, что ничего не знаю!

– Какому нахалу с пистолетом? – удивился Франк. – Ах, наверное, вы имеете в виду Кампенхёуга!

Гунарстранна кивнул.

– По его словам, вы видели, как Сигур Клавестад вчера вечером выходил на улицу!

Элизе Энгебрегтсен вздохнула, почесала плечо.

– Все верно, так и было. Он куда-то ходил!

– Когда?

– В четыре утра.

– И вы точно запомнили время?

Она энергично затрясла головой, жидкая челка упала на лицо.

– Мне не спалось… У меня бессонница, поэтому я хорошо слышала, как он сбегал вниз по лестнице!

– Он сбегал по лестнице?

– Да, в первый раз – с грохотом.