Чтение онлайн

— Я — урод, — сквозь зубы выговорила она, не шелохнувшись.

— Неужели?! — удивленно спросил Илья. — Как раз наоборот. Просто ты — НЕ ТАКАЯ, КАК ВСЕ. А вовсе не урод. А коли хочешь — ты урод. Но красивый, сказочный, оригинальный, фантастический урод — что по законам этой самой эстетики оказывается куда как выше и хлеще стандартной красоты.

— Чушь, — коротко, словно выплюнула, отозвалась Валерия.

— Вот как? А тебе негры нравятся, ты их любишь?

— Не думала об этом.

— Зря. С точки зрения людей белокожих, негры долгое время считались уродами. Поверь, что они, чернокожие, с такой же убежденностью держали за страшилищ нас, бледнолицых. Нас, с их точки зрения — носатых, тонкогубых и синюшных. А уж куда деться китайцам да японцам, у которых, по нашему пониманию, лица, словно дверью приплюснуты, плоские, как блин? Они НЕ ТАКИЕ, как мы, вот и все.

— Предположим. — Она взяла нож и тоже принялась чистить картошку. — Ну и что из этого?

— А только то, что ты ни в чем не ограничена, ни в чем не ущемлена в жизни, если по глупому страху не ограничиваешь и не ущемляешь себя сама. У тебя такие же возможности, как у всех иных прочих.

— Это — теория, — с трудом возразила она. — А на практике…

— На практике — и того больше! Косые, хромые, слепые, кривоногие, лысые и волосатые, горбатые и безногие добиваются всего, чего хотят, потому что не думают о своих якобы недостатках.

— Вы говорите о мужчинах. А женщина с голой головой…

— …имеет на старте жизненной гонки, — подхватил Илья, — достаточные и явные преимущества!

— Это — слова, — помолчав, возразила она. — А я не могу выйти на улицу, не могу завести друзей, подруг. Потому что надо либо скрывать свою тайну под париком, либо выслушивать слова сочувствия.

— Эта искусственно созданная тайна тебя и губит. Ты прячешься от жизни, замкнулась в своем мире, что тоже в общем-то — дорога. Не хуже других, согласен. Можно жить и в своем замкнутом пространстве. Люди иногда спасаются пьянством, наркоманией, развратом… Иные сейчас попросту уходят в монастырь. Одна моя расчудесная знакомая придумала, что ее забросили сюда с планеты Сириус, и чувствует себя в своем земном существовании — распрекрасно! Даже чересчур.

— Легко рассуждать со стороны. — В ее голосе чуть заметно прозвучала неуверенность.

— А со стороны, так я, пожалуй, в десять раз больший урод, чем ты! Ежели по стандартным меркам покопаться в моей сущности. Плюй на то, что кто-то похихикает да заткнется. Идеален был только Христос, да и тот нахулиганил в храме, когда погнал оттуда купцов да продавцов, пораскидал их прилавки, за что ему была бы положена сегодня отсидка в каталажке, как злостному хулигану.

Она бесцветно улыбнулась.

— В теории все просто… А вы пошли бы со мной, если я без парика, ну, в большой ресторан или в театр?

Илья взглянул на часы.

— В ресторан уже поздно. А в какое-нибудь казино можем прорваться. Но казино такой гадюшник, что там на тебя внимания не обратят, если даже у тебя третий глаз во лбу сиять будет.

— Спартак идет, — быстро сказала она. — Поговорим о другом.

Спартак появился на кухне совершенно расслабленный, опустошенный после горячей ванны, посмотрел на кастрюлю начищенной картошки и безотрадно промямлил:

— Я добит, пойду спать… А вы пейте водку, болтайте, если хотите.

— Поздно уже, время не детское. — Илья встал. — А ты, Валерия, внимательно дочитай эту книгу, и в четверг я приеду. Договорим про теорию и практику.

Спартак взглянул на Илью какими-то изможденными глазами.

— Чего ты еще придумал для моей сестры?

— Что придумал, то и придумал. Спокойной ночи.

Он вышел на улицу, и оказалось, что ночь уже уходила на запад, а на востоке светлым лучом солнца занимался новый день.

Безмятежное состояние духа Ильи оказалось бы изрядно подпорчено, если б он знал, что поездка Корвета в Сычевск прошла далеко не столь благополучно, как казалось. Но и сам Корвет даже и не догадывался, что был замечен и выслежен настырным фельдшером Воронковым, который в своей засаде около баньки дождался-таки Корвета, внимательно разглядел его, определил тип автомобиля и записал номер. Воронков был убежден, что теперь без особых трудов найдет Корвета и его компанию в Москве. Ему оставалось лишь определить время, когда заняться этим, чтобы наконец приступить к проблеме собственного обогащения.

Ни Илья, ни Корвет и помыслить не могли, что едва знакомый им ничтожный фельдшер собирается накинуть на их шеи цепкую петлю шантажа.

В это тихое и прозрачное апрельское утро Леонид Митрофанович Лученков страшился идти на работу. Уже на подъезде к институту он понял, что у него не хватит ни сил, ни мужества, чтобы сделать чудовищное сообщение всем своим сотрудникам — прямо в лицо, на общем собрании в актовом зале, как требовалось по протоколу. Не хватит у него и цинизма, чтобы попросту надиктовать секретарше приказ и вывесить его на доску объявлений, так, чтобы конфликт решался без его прямого участия. Так или иначе, но приходилось идти навстречу катастрофе с открытым лицом. Или — чуть-чуть прикрыть его какой-то ширмой, дабы не было так стыдно и больно.

«Ширму» для себя он нашел, когда поднялся на лифте в приемную перед своим кабинетом. Поздоровался с секретаршей Лидией Афанасьевной, приостановился около ее стола и, подавив тяжелый вздох, сказал:

— Сделайте, пожалуйста, сообщение по общей трансляции… Предупредите, что в десять часов я скажу несколько слов для всех.

— Ясно, — твердо ответила Лидия Афанасьевна, секретарша старой школы, профессиональная во всем — от строгого костюма до бездонной преданности начальникам — пятнадцать лет академику Всесвятскому-Ладе, а теперь до самой смерти — ему, директору института Лученкову Л. М.

Лученков прошел в свой кабинет и целый час пытался составить хоть какой-то конспект речи, но потом махнул на это занятие рукой, ибо написанные слова отдавали казенщиной, как их ни переставляй — все получалось чересчур гладко и просто не по-человечески.

Без тридцати секунд десять Лидия Афанасьевна приоткрыла дверь и осторожно доложила:

— Общая трансляция включена.

— Спаси нас Бог, — грустно откликнулся он и сел к селектору. Начал он — толком не зная, как подойти к сути. — Дорогие коллеги. Господа, товарищи, сударыни и судари, как кому больше нравится… С вами говорю я — директор института Лученков Леонид Митрофанович… Я понимаю, что для подобного сообщения нужно было бы провести общее собрание, но мне страшно и стыдно посмотреть в ваши глаза… Государство, правительство, или, скажем так, сегодняшний режим страны… и все это в моем лице — поначалу обманули вас, а теперь наносят чудовищный удар по самой вашей жизни. Ввиду отсутствия средств мы вынуждены проводить массированное… сокращение кадров.

Самое грозное было произнесено, но Лученков нисколько не почувствовал облегчения.

— …Сокращение до сорока процентов всех работников, а в дальнейшем, быть может, потребуется и еще… Целый год нам задерживали на несколько месяцев зарплату, а теперь денег нет вообще… Возможно, кто-то уйдет в административный отпуск, но я хочу, чтоб вы смотрели правде в глаза — этот отпуск автоматически перейдет в увольнение… Понимаю, что для многих создавшееся положение окажется чудовищным… Кому-то из вас, отдавших всю жизнь институту, осталось всего несколько лет до пенсии… У кого-то из молодых подрублена под корень ярко и обнадеживающе начавшаяся научная карьера… Мы оказались не нужны, мы не востребованы страной… Тем, кто останется на своем рабочем месте, я тоже не могу обещать светлых дней… Наш талант не нужен ни для космических исследований, ни для строительства атомных электростанций, ни для индустрии, ни для чего. Вместо высоких научных задач у нас остается одна — выжить. Вместо масштабных дел, вместо тончайших, уникальных в мировой практике приборов мы будем делать… мясорубки. А может быть, не будем делать и этого. И сколько продолжится такое бесстыдное положение — я не знаю. Простите меня.