Чтение онлайн

Поначалу я бессвязно твердил о карлике и его преступлениях и упрекал Джульетту за то, что она слишком легко поддалась его чарам. Она, разумеется, полагала, что я брежу. Некоторое время спустя я убедил себя признать, что Гвидо, раскаянием заслуживший прощение, был я. Осыпая бранью чудовищного урода и благословляя удачный выпад, лишивший его жизни, я вдруг остановил себя, когда услышал от Джульетты: «Аминь!» – и сообразил, что она проклинает меня самого. Эта мысль научила меня молчанию, и некоторое время спустя я привык говорить о той страшной ночи спокойно, не выдавая своих истинных чувств. Рана, которую я себе нанес, была нешуточной; я долго пролежал в постели. Великодушный, благородный Торелла, сидя у моего ложа, говорил о том, как раскаянием приобретаются друзья; милая моя Джульетта хлопотала надо мною, исполняла все мои желания, подбадривала улыбкой – и телесное мое исцеление шло рука об руку с исправлением душевным. Полностью здоровье ко мне так и не вернулось: я стал бледнее, и стан мой несколько согнулся. Порой Джульетта начинает бранить злодея, ставшего причиною этих перемен – но в тот же миг я прерываю ее поцелуем и уверяю, что все к лучшему. Теперь, когда я не могу более кичиться своей красотой, я стал нежным и верным мужем; кроме того (и это чистая правда!), не будь этой раны, я никогда не смог бы назвать Джульетту своей.

Я не возвращался на берег моря и не пытался разыскать сокровища колдуна; однако, когда задумываюсь о прошлом, мне часто кажется (с этой мыслью соглашался и мой духовник), что то был не злой, а добрый дух, посланный ангелом-хранителем, дабы показать мне тщету и низость гордыни. Суров был урок – но я так хорошо его усвоил, что теперь известен среди друзей и земляков под именем Guido il Cortese [88] .

Почему ум человеческий так склонен бросаться из крайности в крайность? Почему воображение вечно рисует нам невозможное в самых блистательных красках, и непостоянные сердца смертных сильнее всего тянутся к тому, что, словно угорь, выскальзывает из рук? Почему – если говорить о себе – одиночество, коим я наконец безраздельно обладаю, сделалось мне противно? Эту пугливую нимфу я призывал в бальных залах, где перед сиянием сотен свечей меркнет свет звезд, о разлуке с ней сокрушался на пикниках, где скрипки заглушали пение соловья. Но теперь, о богиня одиночества! – в излюбленном твоем храме, в Швейцарии, среди гор, пронзающих облака под неумолчное биение озерных вод в каменистый берег, ты стала мне ненавистна.

Сейчас я на берегу Ури в Бруннене, в тех местах, где жил Вильгельм Телль и где клялись умереть за свободу швейцарские патриоты. Но погода нынче не располагает к романтическим воспоминаниям. Льет дождь; небо затянуто тучами; долины окутаны густым серым туманом. Слышны лишь удары грома и шум дождя, видно лишь, как сквозь пелену тумана порой проступает что-то темное – то ли крутой горный склон, то ли земляная насыпь, то ли остатки древнего крепостного вала, вроде того, что приковал взор Камберленда, когда он писал «Колесо Фортуны» [89] .

Единственная книга, что у меня с собой, – «Шильонский узник» [90] . За час я уже трижды ее перечитал. Благородный автор сочинил своего «Узника», желая скоротать томительные часы, когда проливные дожди на три дня заточили его в маленькой гостинице близ Женевского озера; что, если и мне неверными шагами последовать за ним? Верно, до сих пор мне не случалось выдумать даже сущей мелочи. Я человек чести и, разумеется, никогда не лгу; но и в отрочестве, и даже в раннем детстве говорил только правду – и, сколько помню, просто потому что никогда не умел сочинять небылицы. Однако вспоминается мне одна правдивая история, услышанная от самой ее героини: эти события, вместе с воодушевленным взглядом и нежным серебристым голосом рассказчицы, и сейчас живы в моей памяти. Запишу их – хоть история в моем пересказе и потеряет главное свое очарование.

Неделю назад мы с моим другом Эшберном путешествовали в coupee [91] по церковным землям коммуны Субиако. Наш экипаж ехал вдоль берега быстрой Аньо; нависающие над долиной горы, тенистые деревья, отдаленный монастырь и живописная церквушка на холме – все вместе составляло пейзаж, пробудивший в моем друге пыл художника, так что он остановил coupee (хоть возница и твердил, что этак мы не попадем в гостиницу дотемна, а ночью тут дорога опасная), извлек папку для бумаг и начал делать наброски. Он рисовал – а я продолжал спор, начатый чуть ранее. Я жаловался на монотонность и скуку жизни. Эшберн же отвечал, что наше существование даже слишком разнообразно, полно трагических превратностей и самых невероятных приключений.

– Пусть небо, земля и вода и кажутся однообразными взгляду черни, – говорил художник, – человек одаренный и зоркий подмечает в них тысячи цветов и оттенков: то они облекаются пурпуром, то облачаются в траур, то блистают живым золотом, то погружаются в тихую, невзрачную серость – так и жизнь смертного многообразна и переменчива. Среди нас не найдется ни единого живого существа, неспособного поведать о задушевных радостях и разрывающих сердце печалях – повесть, которая, будь он поэтом, не уступала бы творениям Шекспира или Гете. Самая простенькая, побитая непогодой деревенская избушка может стать натурой для шедевра – так же и жизнь самого неотесанного крестьянина, на вид скудная и полная утомительной рутины, может содержать в себе драму со всеми ее актами.

– Романтические бредни, не более, – отвечал я. – Давай проверим! К примеру, вон та женщина, что горной тропою спускается к реке…

– Что за зрелище! – воскликнул Эшберн. – Вот бы она осталась здесь хоть на четверть часа!.. Она пришла искупать ребенка: подходит к воде – запрокинутая голова – темные волосы – живописный наряд – пухлый мальчишка, что сидит у нее на плечах – дикая и величественная природа вокруг…

– И романтическая повесть, которой ты от нее ждешь.

– Готов поставить луидор на то, что судьба у нее не из обыкновенных. Взгляни, она ступает как богиня! Походка, осанка – все полно величия!

Я рассмеялся над его восторгами – и принял пари. Мы поспешили к прекрасной крестьянке; так состоялось наше знакомство с Фанни Шомон. Пока мы беседовали с ней, разразилась гроза – частое явление в этих местах, – и она сердечно пригласила нас переждать непогоду в своей хижине.

Дом Фанни располагался на склоне холма, с солнечной стороны, но под уступом – естественным укрытием, защищающим от ветра и дождя. И снаружи, и внутри он производил впечатление спокойной радости и aisance [92] , непривычной для этой части Швейцарии – скорее, дом Фанни напомнил мне жилища крестьян в свободных кантонах. Здесь мы встретились с ее мужем.

Видя женщину, проявляющую глубокий ум, прекрасную собой и образованную – а Фанни, несмотря на низкое положение, обладала и красотой, и образованием, и умом, – я всегда с нетерпением жду знакомства с ее мужем: любопытно знать, кого она сочла достойным себя. Луи Шомон был заметно старше жены: красивый малый с живыми карими глазами, вьющимися каштановыми волосами, с загорелым лицом, он носил на себе все следы деятельной, даже полной приключений жизни; в суровой складке меж бровей, в пламенных взглядах его порой ощущалось нечто неукротимое и мрачное, почти дикое – меж тем как Фанни, хоть высокий чистый лоб, большие выразительные глаза и спокойное достоинство в обращении придавали ей почти царственное величие, воплощала саму кротость, само терпение. Казалось, муж и жена не слишком-то друг другу подходят – и еще более странным показался нам этот союз, когда мы выслушали их историю. Она стоила мне луидора, однако доказала, что Фанни заслуживает стать героиней романа, и более того, показала, какие странные шутки порой играет с нами любовь, смешивая воду с огнем, сопрягая в гармоничном дуэте грубый бас и мелодичный тенор двух разных и по-разному настроенных инструментов. Хотя сыну их сравнялось уже пять лет, Фанни и Луи любили друг друга с нежностью и страстью молодоженов – и были счастливы: ее ангельская кротость и спокойствие умеряли его бурный нрав, а его энергичная, деятельная натура не давала ей унывать и вселяла силы, необходимые, чтобы добиваться своего среди житейских бурь и треволнений.

Фанни происходила из Бернского кантона; родилась она в бедном крестьянском семействе, одной из многих детей. Жили они на гребне одного холма и у подножия другого. Вокруг высились покрытые снегом горы, журчали питаемые оттепелями ручьи; не раз в ночи грохот, подобный грому, и треск ломаемых бурей сосен возвещал о недалекой лавине; не раз свирепая метель за окном грозила похоронить под снегом скромную хижину. Зима – мирное время лишь в глубоких ущельях; на склонах гор она несет беду. Нередко случается, что крестьянин не спит всю ночь, разгребая снег, грозящий завалить все входы и выходы из его жилища; или отправляется в бурю на поиски заплутавшей коровы, и семья со страхом считает часы до его возвращения. Однако постоянные труды и опасности чаще огрубляют и ожесточают, чем возвышают душу; и те из швейцарцев, что обитают в самых неприступных горах, нередко бывают тупоумны, замкнуты и угрюмы.