Чтение онлайн

«Все еще уладится! – думала Фанни, стараясь успокоить смятения и болезненные чувства, что взбаламутил в ней необузданный гнев возлюбленного. – Бури случаются не только в природе, но и в человеческих сердцах. Что противопоставить их разрушительному буйству? – лишь терпение и стойкость. Пройдет год – я покину замок; Луи признает мою правоту и отречется от своих страшных угроз».

Итак, она продолжала с неизменной улыбкой выполнять свои привычные обязанности, не позволяя мыслям задерживаться на страхе, что, несмотря на все усилия, сжимал ее в своих когтях и не желал уходить – страхе, что Луи и через год отвергнет или забудет ее; Фанни предала свое желание Духу добра – и верила, что в конечном счете его влияние возобладает.

Однако ей многое пришлось претерпеть: шел месяц за месяцем, а от Луи не было ни слуху ни духу. Часто к груди подступала боль; часто Фанни становилась добычей мрачнейшего отчаяния; более всего тосковало ее чувствительное сердце по нежным выражениям любви, по блаженству знать, что она дарует другому счастье, по ничем не стесненным беседам, в которых давала себе выход взаимная привязанность. Всю свою веру она возложила на саму любовь, а не на несправедливого и бессердечного возлюбленного. Нелегко было хранить надежду: ведь Фанни не к кому было обратиться ни за утешением, ни за ободрением. Мадам де Марвиль с радостью отмечала полный разрыв между влюбленными. Теперь, когда опасность, грозившая сыну, была отвращена, она сожалела, что сама поощряла привязанность Фанни к человеку, оказавшемуся ее недостойным. Она удвоила свои ласки – и в чисто континентальной манере принялась неустанно подыскивать Фанни пару из числа ее многочисленных более состоятельных воздыхателей. В этом она не преуспела – но не отчаивалась; а между тем, по мере того как месяц шел за месяцем, и само имя Луи, казалось, позабыли все, кроме Фанни, все сильнее бледнели щеки бедной девушки, все более оставляли ее обычная живость и веселость.

Беспокойства Фанни добавляли тревожные и пугающие известия о французских событиях. С теориями, которые во Франции воплощались на практике, она была хорошо знакома – не раз обсуждала их с Шомоном. С каждой новой вестью о кровавых злодеяниях людей, движимых теми же идеями, что и ее возлюбленный, она все более за него боялась. Эту часть истории я перескажу вкратце. Из соседнего королевства волнения перекинулись на Швейцарию. То тут, то там крестьяне поднимали бунт; началось насилие и кровопролитие; сперва это происходило в отдаленных коммунах, но беспорядки быстро приближались к их уединенной долине, и наконец на площади в соседней деревне воздвигли дерево свободы. Месье де Марвиль разделял все предрассудки своего сословия. Напрасно ему твердили об опасности, напрасно доказывали, что его слуги не готовы к войне. Он вооружил свою свиту, поспешил в деревню, где крестьяне мирно праздновали триумф свободы, и неожиданно напал на них. При первой атаке крестьяне рассеялись, один или двое были ранены; шест, вокруг которого они собрались, слуги Марвиля разломали, фригийский колпак втоптали в землю. Правитель коммуны вернулся к себе в шато победителем.

Этот акт насилия со стороны Марвиля стал спичкой, воспламенившей организованное сопротивление его власти, о коем прежде никто и не помышлял. В долину стекались чужаки из других кантонов, собирались народные собрания, крестьяне упражнялись в воинском искусстве. Рассказывали, что со дня на день приедет и возглавит их опытный народный вождь, участвовавший в беспорядках в Женеве. Он приехал – это был Луи Шомон, борец за свободу, заклятый враг Марвиля. Его влияние скоро стало очевидно. Обитатели шато оказались в осаде. Стоило кому-нибудь отойти чуть дальше от замка, как на него нападали. Цель Луи была в том, чтобы все в стенах шато сдались ему на милость; впрочем, судя по гордо сжатым губам и огню, сверкающему в темных глазах, милосердия от него ждать не приходилось. Фанни не могла поверить в худшее о своем возлюбленном; но месье и мадам де Марвиль, более не стесненные деликатностью, отзывались о своем противнике с нескрываемым ужасом и отвращением, сравнивая его с теми чудовищами, что ныне правят Францией, – и опасность, коей они подвергались из-за него, добавляла их словам яду. С каждым днем беда становилась неотвратимее; в шато заканчивалась провизия; по донесениям «разведки» из более дружественно настроенных крестьян, враги готовились всерьез штурмовать замок. Наконец мятежники выставили свои условия. Они решили уничтожить замок – символ рабства, многовековой оплот своих тиранов. Завтра они сожгут шато – и призывают всех, кто остался внутри, покинуть замок, чтобы не погибнуть под его руинами. Они обещают сохранить жизнь и спокойно дать уйти всем, кроме самого правителя: он должен безо всяких условий сдаться на милость их вождя.

– Негодяй, – вскричала хозяйка замка, – он жаждет твоей крови! Беги! Пока еще есть время, беги: ты видишь, нам ничто не угрожает. Беги! Не дай этим подлецам, трусливым и жестоким, хвалиться твоим убийством!

Месье де Марвиль уступил этим мольбам и доводам. Перед тем он посылал в столицу за военной подмогой – в подмоге ему было отказано. Ясно было, что сам он, как главная мишень ненависти врагов, навлекает опасность и на свою семью. Было решено, что он отправится в шале, расположенное на горе лигах в десяти от замка, где сможет скрываться, пока к нему не присоединятся родные. Итак, в полночь, в грубой крестьянской одежде, он потихоньку спустился со стены, которую не сумел защитить.

Скорбная ночь для тех несчастных, что остались в замке! Завтрашний день принесет гибель их родовому гнезду; а сами они, бесприютные изгнанники, будут бродить по негостеприимным горам, пока, дрожа от страха, с тысячью предосторожностей не доберутся до отдаленного полуразрушенного шале – и там наконец не узнают судьбу несчастного беглеца. Для всех эта ночь стала бессонной. Словно этих страданий было недостаточно, страшилась мадам де Марвиль и за сына: из Парижа пришла весть, что жизнь его в опасности, что его разыскивают, и хотя пока не схватили – неизвестно, удалось ли ему бежать. Всю эту нескончаемую ночь провела она на башне замка, высящейся над скалой, откуда открывалась панорама долины внизу – прислушивалась к каждому звуку: не послышатся ли крики, не раздадутся ли ружейные выстрелы – свидетельства пленения ее мужа. Стоял сентябрь; ночами уже холодало; бледная и дрожащая, она ждала, когда над холмами загорится рассвет. Фанни же в эти тревожные часы готовила все необходимое для отъезда; перепуганные слуги давно разбежались кто куда, в замке остались только она, госпожа да старый хромоногий садовник. На рассвете Фанни вывела из конюшни мула и запрягла в крестьянскую повозку, которая должна была доставить их в убежище. Все самое ценное из замка давно вывезли или спрятали в потайных местах; осталось собрать лишь самое необходимое. Наконец Фанни поднялась на башню и, встав перед своей госпожой, объявила: все готово, пора отправляться. В этот последний миг силы изменили мадам де Мервиль: она попыталась встать, но рухнула на пол в обмороке. Забыв о том, что замок пуст, Фанни громко позвала на помощь – и в следующий миг сердце ее отчаянно забилось: на лестнице за дверью послышались быстрые уверенные шаги. Кто это может быть? – неужто он, виновник их несчастий, явился полюбоваться на причиненное им горе? Но с первого взгляда Фанни поняла, что бояться нечего. Анри подбежал к матери, смятенными восклицаниями и взволнованными жестами требуя объяснить, что произошло. Он бежал из Парижа в родительский дом – и нашел его пустым; первый голос, что он услышал, был призыв Фанни о помощи, первое, что увидел – тело матери, словно мертвой, распростертое на полу. Мадам пришла в себя; последовали краткие объяснения, а затем – совещание о том, что же теперь делать. Имя Шомона исторгло из груди Анри поток самых жгучих проклятий. С гордой решимостью воина он уже хотел выбежать из замка и помчаться на поединок с соперником – но мать припала к его ногам и, обняв колени, отчаянно молила не покидать ее. Еще более умирил его страстный порыв тихий, нежный голос Фанни.

– Шевалье [95] , – заговорила она, – не так должно вам явить свое мужество, не так защитить невинных. Бросать вызов разъяренной толпе – значит навлечь на себя верную смерть; вы должны спастись ради вашей семьи – пожалейте мать, она вас не переживет! Молю вас, послушайте меня!

Анри повиновался ее голосу и согласился на более разумный план. Отъезда мадам де Марвиль и Фанни в деревне ждали; мятежники дали обещание, что их пропустят и не причинят никакого вреда. Однако сопроводили свои слова суровой клятвой: если окажется, что вместе с ними пытались бежать правитель или его сын (мятежники подозревали, что тот уже прибыл в замок) – все будут немедля принесены в жертву правосудию. Никакая маскировка не поможет: несомненно, враги будут внимательно следить за отъезжающими. Все обитатели замка известны наперечет, судьба каждого установлена – кроме двоих самых ненавистных: правителя, чей побег еще неизвестен, и его сына, так неожиданно и не ко времени вернувшегося домой. Пока они совещались, из долины внизу донесся бой барабанов: сигнал, возвещающий, что вот-вот начнется атака на опустевший замок. На колебания и промедления времени не оставалось. Анри лег на дно charrette [96] ; сверху его забросали соломой и разными вещами; две женщины, трепеща, уселись в телегу, а хромой садовник сел впереди и взялся за вожжи.

Вследствие возбужденного состояния коммун, через которые им предстояло проехать – где один вид человека из высшего класса возбуждал свирепейшую вражду, так что их, несомненно, ждали там жестокие оскорбления, если не смерть, – мадам де Марвиль и Фанни оделись в крестьянское платье. Телега начала спускаться по извилистой горной дороге; несчастная хозяйка замка горько рыдала – Фанни, бледная, с сухими глазами и плотно сжатыми губами, не сводила глаз с жилища, под кровлей которого она нашла приют, оставшись в детстве беспомощной сиротой, где ее всегда ждали благоволение и доброта, где дни ее текли в невинности и в мире. «И он гонит нас прочь! – он, тот, кого я любила! – кого люблю до сих пор! – о горе!»

Они спустились с возвышенности, где располагался замок, и двинулись дальше по дороге, ведущей прямо через деревню. Опасность приближалась; из груди снедаемой страхом матери вырвались восклицания ужаса; Фанни постаралась ее успокоить. Навстречу уже попадались крестьяне – и каждый, видя хозяйку замка, провожал ее бранью или проклятием; стали попадаться кучки из двух-трех человек – эти уже угрожали словами и жестами; как вдруг ушей их достиг согласный топот множества ног, и на повороте дороги пред ними появился Шомон во главе отряда из двадцати вооруженных бойцов.

– Не бойтесь, – обратился он к мадам де Марвиль, – в этой деревне вы под моей защитой.

Вместо ответа хозяйка с криком бросилась в объятия Фанни.

– Не бойтесь, мадам, он не осмелится причинить вам зло!.. Уходи, Луи. Не оскорбляй нас своим присутствием. Убирайся, говорю я!

Фанни говорила с гневом. Сперва она хотела принять совсем иной тон, но ужас мадам де Марвиль и мысль, что молодой воин, скорчившийся у ее ног, в любой миг может вскочить и броситься на врага, заставили ее воспользоваться той властью, которой, как обычно верят женщины, влюбленный не может не повиноваться.

– Я не оскорбляю вас, – повторил Шомон, – я вас спасаю. С госпожой я не в ссоре; страшиться меня стоит только тиранам. Без сопровождения вы здесь не в безопасности. Не зли меня, бесчестная обманщица: я обещал госпоже, что она уйдет невредимой, но ты – ты здесь в моей власти!

Фанни ощутила на дне charette яростное движение, и это пробудило в ней худшие страхи.

– Так схвати меня! – вскричала она. – Делай со мной, что пожелаешь; но ты не можешь, ты не осмелишься и пальцем коснуться невинной! Убирайся, говорю тебе! Не желаю больше тебя видеть!