Чтение онлайн

В таком-то краю открылся взор и проснулся ум маленькой Фанни. Она была из тех прелестных детей, чья красота с трудом поддается описанию, но трогает сердце: мягкий изгиб бровей, большие светло-карие глаза, полные то нежности, то неукротимости, круглые щеки с ямочками, чувственные губы, заостренный подбородок и, словно рама для этой картины, – роскошные каштановые кудри, а также голос, звучащий сладкой музыкой. Необычайная красота малютки Фанни привлекла внимание жены владельца шато, возвышавшегося на утесе – хозяин этого замка был в деревне полновластным господином. Фанни – ей было тогда десять лет – сделалась в шато частой гостьей. Детская душа ее была полна любви: скоро Фанни прочно завоевала сердце доброй госпожи, сделалась забавой для ее мужа и любимой подругой детских игр – для их единственного сына.

Однажды, в день какого-то праздника, Фанни обедала в шато. Теплый весенний день ближе к вечеру стал пасмурным и ветреным; на закате густо повалил снег, и было решено, что Фанни останется в замке на ночь. Но что-то звало ее домой; когда началась метель, Фанни пробралась в покои к своей покровительнице и стала умолять, чтобы ее отпустили к матери. «C’est impossible!» [93] – был ответ. Фанни не просила более, но прильнула к окну и тоскливо смотрела в ту сторону, где скрывалась за холмами хижина ее родителей. Та ночь стала роковой: грохот частых лавин, рев горных потоков, треск ломающихся деревьев – все говорило о гибели и разрушении, и главной добычей смерти стал дом Фанни. Отец, мать, братья и сестры – не выжил никто. Там, где еще вчера был дом, амбар, садик с цветами и лужайка, на которой она привыкла играть, теперь высился великанский сугроб да валялись там и сям разбросанные камни. Не осталось ни следа, ни живой души, чтобы рассказать о случившемся. После той ночи Фанни поселилась в шато.

Мадам де Марвиль решила дать Фанни буржуазное образование, которое возвысит ее над тяготами крестьянского существования, но и не сделает непригодной для скромной трудовой жизни. Растили ее в любви, но просто и скромно: достоинства ума и характера, а не прихотливое расположение благодетельницы возвышали девочку в глазах всех, кто ее знал. Ночь, когда погибла вся семья Фанни, не могла стереться из ее памяти; она наложила на детское чело печать безвременной серьезности, пробудила в младенческом сердце глубокие думы – и твердую решимость отплатить своим дорогим друзьям, насколько это в ее скромных силах, за добро только добром, сделать свою чудом спасенную жизнь для них источником одной лишь радости.

Итак, Фанни возрастала в красоте и добродетели. Улыбка ее сияла, как радуга родных небес; нежный голос, легкий шаг, неизменная ласковость, мягкость и готовность исполнять чужие желания сделали ее божеством для всей семьи.

Анри, единственный сын ее покровителей, был одного с ней возраста или несколькими месяцами старше. Всякий раз, приезжая из школы навестить родителей, он видел, что Фанни становилась еще прекраснее, еще добрее, еще привлекательнее прежнего; и в юном сердце его расцвела первая страсть к этой очаровательной крестьяночке, так оживившей и украсившей его родные пенаты. Несколько случайных взглядов и жестов выдали тайну матери: та обратила встревоженный взгляд на Фанни – но в ее лице прочла лишь невинность и доверие. Успокоенная только наполовину, мадам де Марвиль принялась раздумывать над средством от грозящего ее дому зла. Отослать Фанни было для нее нестерпимо; что же до сына – он окончил учение, и родители хотели, чтобы теперь он пожил с ними под одной крышей. Пока что красавица-крестьянка не замечает чувств своего юного сеньора: но долго ли продлится такое неведение? И долго ли горячее сердце, согревающее ее нежную грудь, останется неуязвимо для деспотической, всепоглощающей власти любви?

С удивлением – и с любопытной смесью разочарованной материнской гордости и искренней радости – мадам де Марвиль открыла наконец, что в сердце прекрасной Фанни пробудилась страсть к Луи Шомону, крестьянскому парню лет на десять ее старше. Пожалуй, для девушки, умеющей чувствовать глубоко и серьезно, как наша героиня, самым естественным было полюбить человека, превосходящего ее возрастом и опытом, а не товарища ее детских игр, веселого и легкомысленного Анри. Семья Луи, как и ее семья, стала жертвами нежданного несчастья; но причиною их беды была не стихия, а человеческая злая воля. Разоренными, лишенными всего, бежали они сюда из отдаленной коммуны, где их притеснял, довел до нищеты и выгнал из родного дома феодальный тиран. Мать Луи, привыкшая к покойной буржуазной жизни, умерла с разбитым сердцем; отец, человек необузданных страстей, взрастил в собственном сердце и в сердце сына ненависть и жажду мести «гордым угнетателям нашей земли». Жизнь отца и сына была нелегка, но в перерывах между тяжкими трудами они читали или вели между собой беседы о бедах человечества – и корень всех бед неизменно видели в общественном порядке, при котором над многими тиранически властвуют немногие.

Луи был хорош собой, отважен и полон сил, во всех трудных задачах превосходил сверстников; решимость и отвага сделали его, несмотря на бедность, своего рода деревенским вождем. Он был не безгрешен – слишком страстен, слишком полон духом сопротивления и мести; однако сердце у него было доброе, ум – там, где его не подавляли книжные теории, – проницательный, а способность чувствовать глубоко и сильно располагала его к любви. Фанни, ее простая, но величественная красота, мягкость и обходительность манер вкупе с глубочайшей чувствительностью – с первого взгляда запечатлелись глубоко в сердце молодого человека. Она же обратила на него внимание, по разговору поняв, что он отличается от своих товарищей и заметно их превосходит.

Ни с кем доселе Фанни не делилась душевными тайнами. Рядом с мадам де Марвиль привычное уважение заставляло ее молчать; Анри, веселый и беззаботный, словно chamois [94] , едва ли бы ее понял; но Луи стал стражем и хранителем множества чувств, которые, пребывая в тайне и в молчании, прежде оставались пугающей загадкой даже для нее самой. В ее мысли, порожденные в темной глубине сердца, он привносил свет разума – или то, что считал таковым. Слыша, как эти двое говорят друг с другом о жизни, смерти и их значении, нельзя было не подивиться тому, что за дикая философия скрывается под крестьянским кафтаном – и не спросить себя, как забрела она из больших городов в эту глушь, где и школ-то никогда не бывало.

Мадам де Марвиль замечала и поощряла эту привязанность. Пусть Луи был не совсем тот человек, которого выбрала бы для Фанни она сама – он единственный, кому девушка выказывала предпочтение; а кроме того, опасность мезальянса, угрожавшая ее сыну, внушала почтенной даме желание поскорее выстроить между ним и предметом его вожделения непреодолимую стену. Так что сердце Фанни согревала двойная радость: с гордостью выслушивала она похвалы своему выбору от женщины, которую уважала и любила более всех на свете. Однако взаимная любовь пока таилась в тени, оставаясь бестелесной душой в общении влюбленных. Луи робел перед девушкой столь возвышенного духа; она же сама еще не понимала собственной тайны. Роковое открытие сделал за них Анри – Анри, который, со всей энергией живого и нетерпеливого характера, изобретал тысячу способов встать между ними, доведенный ревностью до несправедливых изречений, в коих неустанно чернил Луи за бедность, за тяжелую судьбу, за вольнодумство, – и тем возмутил ум, до того обращенный, как казалось Фанни, лишь к чистым и святым размышлениям, и пробудил в нем дух непокорства.

В тисках страстей быстро развернулась драма; без малого год в декорациях отрезанных от мира гор сменяли друг друга сцены, представлявшие интерес лишь для их участников – но для них тяжкие и предвещающие беду. Луи и Фанни дали друг другу слово; однако этого оказалось недостаточно. Фанни отстаивала свое право общаться с сыном благодетельницы по-доброму, несмотря на его заносчивость и несправедливые нападки. На деревенских праздниках соперники часто вступали в перепалки. Фанни старалась их примирить; но женщина – худший из возможных посредников между теми, кто борется за ее любовь. Порой Анри не останавливался и перед тем, чтобы пожаловаться на «невыносимую наглость» Луи отцу. Отголоски Французской революции доносились и до этих мирных мест, и «наглость» крестьянина казалась феодалу вдвойне нестерпимой; только беспристрастная доброта мадам де Марвиль пока защищала жениха Фанни – ибо все уже считали Луи ее женихом – от новых преследований.

Наконец было решено, что Анри на время покинет отчий дом и уедет в Париж. Это «изгнание», как сам он его назвал, разъярило его до крайности. От природы он был благороден и великодушен; но любовь, тиранически властвующая над душой, довела его почти до преступления. Накануне отъезда он затеял с соперником жаркую ссору, окончившуюся насилием и кровопролитием. Никто серьезно не пострадал; однако месье де Марвиль, которого и прежде жена едва удерживала от подобных мер, внезапно приказал, чтобы Луи (чей отец умер в прошедшем году) в двенадцать часов покинул земли коммуны. Фанни было велено, ежели она ценит благоволение своих покровителей, о нем забыть. Все произошло в мгновение ока; никто не успел вмешаться; оба молодых человека уехали, и в шато воцарился тот мир, что более всего напоминает покой могилы.

Помня, что сама поощряла привязанность к Фанни к низкородному возлюбленному, мадам де Марвиль не встала на сторону мужа; она лишь просила воспитанницу не предпринимать сейчас никаких решительных шагов и не уходить из-под опеки Марвилей до возвращения Анри, ожидаемого в будущем году. Фанни согласилась на такую отсрочку, хоть ей и пришлось вытерпеть бурю упреков от возлюбленного: он требовал, чтобы она ни часу более не оставалась под кровом его гонителей. То, что Фанни продолжит принимать от них благодеяния, оскорбляло его гордый дух, а то, что рядом с ней постоянно будет звучать имя соперника и обсуждаться его жизнь – больно ранило сердце. Тщетно Фанни говорила о своем долге благодарности, о том, что Анри в замке не будет, о невозможности для нее испытывать какие-либо недолжные чувства к молодому сеньору; одно то, что она не желала его возненавидеть, в глазах Луи было преступлением; но как могла Фанни возненавидеть товарища своих детских игр, пусть и пришлось от него порядком вытерпеть? Страсти Луи, никогда не знавшие удержу, теперь дошли до предела: в сердце его бушевали ревность и бессильный гнев. Парень поклялся отомстить Марвилям – возненавидеть и забыть свою возлюбленную! – и вместо прощания послал ей поток жестоких упреков, а им проклятие.