Чтение онлайн

Совершиться этому переходу в России помогают несколько американских фондов. Американский фонд гражданских исследований и развития (CRDF), расположенный в г. Арлингтоне, в течение многих лет содействовал этому через офисы коммерциализации технологий, которые он помог создать во многих российских университетах, а также через специальную программу First Steps to Market Program («Первые шаги к рынку»). Программа The Eureka («Эврика»), запущенная в 2011 году, была ориентирована на те же цели и помогла наладить партнерские связи американским и российским университетам (в числе участвовавших в ней были Университет Пердью, Мэрилендский университет, Университет Калифорнии в Лос-Анджелесе, Нижегородский государственный университет и Санкт-Петербургский национальный исследовательский университет информационных технологий, механики и оптики). Во время недавнего посещения последнего я слышал, как молодой выпускник описывал компанию, которую он хотел бы создать, чтобы при помощи электроники бороться с дорожными пробками, одной из главных проблем крупных российских городов. Программа «Эврика» финансируется Американо-Российским фондом по экономическому и правовому развитию (USRF), Американским советом по международному образованию, фондом «Новая Евразия». И, конечно же, еще одним важным игроком в процессе внедрения коммерциализации технологий должен стать фонд «Сколково».

Слабым местом всех этих усилий является то, что они не предполагают социальных реформ, необходимых для обеспечения устойчивого технологического развития. Как подчеркивают в своей недавней книге Why Nations Fail («Почему одни нации богатые, а другие – бедные») Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон, инклюзивные [41] политические и социальные институты – это мощные факторы, стимулирующие экономическое развитие {172} . В России, где у власти стоит одна политическая партия, где ограничивается деятельность независимых негосударственных институтов, где заставляют замолчать тех, кто критикует политическую систему, где средства массовой информации находятся под контролем, развитие таких институтов – задача не из простых. Как отмечал Егор Гайдар, премьер-министр российского правительства во время президентства Б. Н. Ельцина: «Российская политическая элита хотела позаимствовать военные и производственные технологии, а не европейские институты, которые были основой достижений Западной Европы» {173} .

В завершение «поведенческой» главы я должен отметить, что несколько человек, читавших рукопись этой книги, спрашивали меня: «Почему ты используешь понятие “отношение”, а не “культура”? Разве эта проблема не относится к числу культурологических?» Полагаю, я мог бы использовать и термин «культура». Но это понятие кажется мне несколько обобщенным, немного размытым (в широком понимании, как его используют в антропологии), чтобы передать то, с чем я постоянно сталкивался в беседах с русскими учеными: их критическим отношением к предпринимательской деятельности. Я хотел заострить внимание именно на этом, использовав термин «отношение», потому что именно отношение этих ученых привлекло мое внимание и поразило гораздо больше, чем характеристики русской культуры в целом. Я хотел сделать акцент именно на отношении к прикладной науке и технологиям (в противовес фундаментальной науке и абстрактным идеям). Хотя, конечно, я мог бы применить и термин «культура», если бы он был интерпретирован читательской аудиторией соответствующим образом.

Политическая проблема, если сформулировать ее совсем кратко, заключается в авторитаризме. Цари, лидеры Коммунистической партии, а теперь и лидеры постсоветской «суверенной демократии» формировали и формируют политику, обуславливавшую технологическое развитие страны, зачастую игнорируя законы рынка и лучшие мировые практики, которые, по крайней мере во многих аспектах, определили развитие технологий во всем мире. Разумеется, Россия не единственная страна, которая следовала ошибочным курсом в области развития технологий. Примеры неудачных политических решений можно найти в истории всех промышленно развитых стран: Германии, США, Японии. Однако Россия выделяется из их ряда частотой неудачных решений, а также глубиной их последствий.

«Политический авторитаризм» – это не то же самое, что «государственный контроль». Хотя централизованная государственная власть, как правило, не может похвастаться большими успехами в прогнозировании технологий, в демократических государствах она может играть полезную роль в их продвижении. Правительство Франции добилось успеха по крайней мере в некоторых общегосударственных мегапроектах, таких как создание сети скоростных железных дорог и электропоездов TGV, атомная энергетика. В других случаях, например в попытке создать французскую Кремниевую долину – технологический парк София-Антиполис юго-западнее Ниццы, достижения были скромнее. Особый случай – Китай: здесь государственная власть и централизованная, и не демократическая. Фактически Китай – это самый большой вызов для основного тезиса этой книги, что технологии оптимальны, а их развитие максимально в условиях демократического правового общества {174} . Многое покажет будущее, но до сих пор Китай был гораздо более успешен в части расширения объемов массового производства, чем в создании собственных инновационных высоких технологий.

Мы уже убедились в том, что российские правители во все времена были более заинтересованы в развитии технологий, которые способствовали наращиванию военной мощи, производили неизгладимое впечатление на наблюдателей или приносили пользу элите, нежели технологий, направленных на улучшение российской экономики в целом. Эта модель сохранилась до настоящего времени. Милитаризация деформировала технологическое развитие России. Петр I придал процессу модернизации России огромное ускорение. Но его изначальной целью было укрепление России как европейской военной державы, а не повышение качества жизни населения. Он модернизировал военные заводы, импортировал самые современные зарубежные технологии, и эти усилия принесли положительные плоды в ходе нескольких последующих войн. После его правления преемники продолжали поддерживать военную промышленность, но уже эпизодически, в те моменты, когда устаревание оборачивалось военными поражениями, как это было после Крымской войны. Кроме того, цари и знать, контролировавшие эту область, непременно желали иметь в личном пользовании богато оформленное оружие. И некоторые наиболее талантливые мастера посвящали свои усилия не инновациям, не массовому производству оружия для ведения победоносных военных кампаний, а созданию роскошно декорированных экземпляров для удовольствия царственных и иных благородных господ.

Похожее желание использовать технологии, в первую очередь для того, чтобы произвести впечатление, очевидно и для Хрущева и Брежнева, которые настаивали на том, чтобы советские космонавты совершали показательные полеты, приуроченные к важным политическим датам, таким как съезд КПСС или годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Вероятно, одна из самых опасных подобных демонстраций технологического превосходства имела место в 1963 году, когда Н. Хрущев приказал вывести на орбиту экипаж в составе трех космонавтов до того, как США произведут двухместный полет. Для выполнения этого приказа талантливому конструктору Сергею Королеву пришлось подбирать в экипаж космонавтов маленького роста, пренебречь осторожностью, не надевать массивных скафандров. Космонавтов разместили в небольшой капсуле настолько плотно, что они были похожи на сардин в банке. Это предприятие увенчалось успехом {175} .

Политические факторы существенно препятствовали внедрению инноваций на протяжении всей истории России. Русский пионер в области электроэнергетики Павел Яблочков, первый осветивший центральные улицы Парижа, долго прожил в этом городе и успел подружиться с российскими политическими эмигрантами, осевшими там, включая переводчика на русский язык книги Карла Маркса «Капитал». Этой связи было достаточно для подозрений царской полиции, после возвращения Яблочкова на родину за ним была установлена слежка.

Подобные примеры влияния политических факторов на инновации в изобилии можно найти и в советский период. Авиаконструктор Игорь Сикорский, спасаясь от репрессий, эмигрировал в США, где основал собственную, ставшую очень успешной, компанию. Один из создателей телевидения Владимир Зворыкин в 1919 году, во время Гражданской войны, уехал из России в США и работал на Вестингауза и корпорацию RCA. Олег Лосев был пионером в области развития полупроводников и диодов, но из-за своего сомнительного социального происхождения (он был из дворян) и частной предпринимательской деятельности в 1920-е годы его возможности по внедрению своих инноваций в экономику были крайне ограниченными. Инженер-химик Владимир Ипатьев был выдворен из Советского Союза и эмигрировал в США, где для компании Sun Oil Company разработал методы очистки нефти. Был вынужден эмигрировать и выдающийся генетик Теодозиус Добржанский, позднее он стал ведущим ученым Университета Рокфеллера. Этот список можно продолжать очень долго. Сегодня Россия продолжает страдать от утечки мозгов: ученые и инвесторы уезжают за границу в поисках лучших условий работы. В преподавательский состав многих западноевропейских и американских университетов (особенно их математических и физических факультетов) входят бывшие российские граждане, которые оставили родину по тем или иным причинам.

Советский Союз достиг впечатляющих успехов в индустриализации, но эти достижения были существенно деформированы политическими составляющими. Сталин, например, в приоритетном порядке поддерживал развитие авиации, но при этом желал международной славы гораздо больше, чем эффективности в этой области. К 1938 году Сталин мог заявить о 62 мировых рекордах, установленных его пилотами по дальности, высоте и скорости полетов. Ради установления этих рекордов летчики и авиаконструкторы шли на многое, создавали специально «заточенные» под рекорды самолеты, которые были экономически неэффективными, неспособными выдержать конкуренцию на мировом рынке. Но Советский Союз в то время пребывал в изоляции, страна не была активным участником мирового торгового рынка, так что вопрос конкурентоспособности создаваемых там самолетов с экономической точки зрения был не столь важным фактором. Но традиции в авиаконструировании, ставшие частью советской авиационной индустрии, поставили ее в очень невыгодное положение, когда Россия вышла на международный рынок.

Процесс индустриализации в СССР был серьезно деформирован политическими соображениями. Под лозунгом «завоевания природы» в отдаленных регионах, в суровых климатических условиях строились огромные города и заводы, неэффективные с точки зрения энергозатрат и транспорта. В результате сегодня Россия стоит перед невероятно сложной задачей: реорганизацией и перемещением значительной части своей промышленной инфраструктуры, если она надеется стать конкурентоспособной на мировых рынках, где определяющим фактором часто является именно экономическая целесообразность.