Чтение онлайн

— Сомневаюсь, у тебя тяжелая беременность, госпожа, — шисаи плеснула воды в глубокую ванную с высеченными символами — череп, яблоко и сердце. — Походи, пока схватки сильнее не начнутся, и залезай.

Проглотив последний плод кепеля, Ясинэ принялась обходить ванну по кругу. Живот пульсирующе сжимало, отдавая болью в поясницу, но после стольких месяцев постоянной боли, высокого давления и головокружений это было не так уж мучительно. Боль нарастала, накатывала все с новой и новой силой. И волны, обездвиживающие Ячинэ приступом дикой боли, становились все чаще и чаще.

Сладковатый запах, исходивший из мокрого кимоно, все сильнее отдавал кровью. А вскоре она и вовсе заструилась по ногам.

— Залезай, — заметив это, обеспокоенно скомандовала шисаи. И Ясинэ покорно залезла в священные воды.

Шисаи закатала рукава кимоно, облила Ясинэ водой и заговорила на древнем языке. Священные символы загорелись, множа вложенную в них энергию.

Старый ритуал, призванный облегчить муки рожающей должен был помочь Ясинэ.

Но вместо облегчения она чувствовала только стремительные волны боли. И боль эта, будто шторм, сбивала ее с ног, перехватывала дыхание, прерывала крик, заставляя Ясинэ захлебываться в нем.

Черпай до дна…

Время исчезло. Растворилось в волнах боли, смешалось с ним, растянулось в бесконечный ее океан.

Ясинэ лишь отдаленно слышала строгие команды и одергивания — «Не ори, не трать силы». Чувствовала холодные шлепки по щекам «Не теряй сознание!». Старательно реагировала на требовательное «Тужься!».

И молилась.

Пусть это поскорее закончится. А завтра будет новый день. А за днем — месяцы и годы.

И маленький котенок. Девчонка, не нужная своему отцу, не нужная никому. Тебе повезет, крошка, ты будешь конэко — а ею стать не каждой кошке позволено. Или, быть может, тебе повезет — ты станешь третьей шисаи одиннадцатого храма, малышка.

И тогда будет совсем не важно, как было больно все эти месяцы. Тогда будет не важно, как ужасающе больно сейчас…

Воздух в комнате пронзил крик.

И тихое сдавленное:

— Мальчик…

Ясинэ распахнула глаза, не веря своим ушам. В полуметре от нее шисаи держала в руках фиолетово-красного младенца, измазанного в крови. Она повернула его к Ясинэ лицом. Мальчик.

— Нет, — пробормотала Ясинэ, переваливаясь через борт ванны. — Нет-нет-нет…

Не чувствуя боли, она взяла ребенка на руки:

— Ты все испортил… — положила его на пол и занесла руку, объятую огнем. — Ты все испортил…

Огонь переметнулся на котенка, взметнулся, пожирая его.

И опал густым лиловым туманом.

Младенец пронзительно закричал, размахивая кулачками. И с кистей его рук лился священный туман.

Шисаи.

Ясинэ заплакала. Сгребла котенка в охапку и прижала к себе.

Боже, какое холодное тельце…

— Он мальчик, и он шисаи, надо отдать его Сакерду, — вторая шисаи попятилась.

— Рискни, — зарычала Ясинэ, вытаскивая из кармана шенбяо.

— Но ты не можешь…

Веревка шенбяо глухо щелкнула, обвивая лапу кошки, и в следующее мгновение она оказалась на полу. Еще через мгновение — у ног Ясинэ.

Та наклонилась, прижимая котенка к груди, и обхватила когтями ее горло:

— Если хоть одна тварь вынесет правду из моего храма — я уничтожу ее, — прошипела Ясинэ. — Кивни, если поняла.

Шисаи судорожно закивала.

— Нет у меня ребенка. Я потеряла его в тяжелых родах. Понятно?

Шисаи закивала снова.

— Замурчательно, — Ясинэ убрала руку и побрела с младенцем к ванне. Лапы едва ее слушались, дрожа, казалось, от самых бедер.

— А послед… — тихо пробормотала шисаи, развязывая веревку шенбяо.

— Сама разберусь.

Шисаи замолчала, поклонилась Ясинэ в пояс и убежала, оставив ее наедине со своей болью и мальчишкой.

Ясинэ дождалась последа, вымыла ребенка и укутала его в заранее приготовленные пеленки.

— Я ненавижу тебя. Но полюблю. Обязательно полюблю сильнее всех на свете. Ведь больше никого у меня нет, — она погладила его по пушистым ушкам и поцеловала в крохотный кошачий носик. Ребенок вмиг успокоился.

Руки дрожали, по ногам стекала кровь. Восстановление будет долгим, очень долгим.

Накинув черное кимоно, она подвязала его веревкой шенбяо, не найдя пояса. Прижала ребенка к груди и направилась к выходу.

На поверхности ее уже ждали. Она замерла в дверях храма, боясь шагнуть наружу.

С той стороны рядами стояли куно, и позади них всех — вторая шисая. Они стояли и ждали свою Госпожу, главу их храма. Ясинэ сглотнула и решительно шагнула им навстречу.

И все они одна за другой сели в поклоне. Все.

— Соболезнуем вашей утрате, Госпожа, — заговорили они, вторя друг другу.

Ясинэ шла мимо них. Тихо всхлипывал котенок.

А они повторяли, прекрасно слыша его плач:

— Соболезнуем вашей потере, Госпожа.

Соболезнуем…

Полдень — самое отвратительное время дня. Если проснуться на рассвете, то в это время начинает казаться, что день бесконечен, и все, чем ты пытаешься его заполнить — тонет в нем, как в бездонном океане. Если спать в храме под землей, то, выбравшись к полудню наружу, обнаружишь, что день уже заканчивается, и что бы ты ни пытался впихнуть в оставшиеся часы — все равно не успеешь сделать. Единственное, чего хочется в полдень — забыть о существовании самого времени.

Ясинэ медленно взбиралась по склону, подобрав длинные полы нарядного кимоно. В последние годы их обезоруживающая красота притягивала все сильнее и сильнее. С этой красотой не могло тягаться боевое кимоно, не могла тягаться форма, обыкновенные платья и даже мужская одежда. Все оно было слишком простым, слишком специфичным, все оно предполагало один своим существом работу — маскировку, бои, тренировки, походы. И от всего этого тошнило невероятно.

Тигренок в прыжке врезался в бо и тут же отпрянул, тряся головой. Ясинэ вздохнула и покачала головой. Тигренок же, заметив бабочку, тут же сорвался с места и побежал за ней. Непоседа, каких поискать…

Выше, на пригорке, лежала девушка. Статная, крепко сложенная. В кузнечном фартуке поверх мужской одежды, рядом валялись грубые краги и высокие сапоги. Девушка покачивала медвежьей лапой, поставленной на согнутое колено, и смотрела за проплывающими облаками.

Обычная медведица. Так похожая на таких же соклановцев. Даже ее кузнечный наряд — совершенная обыденность для этого клана. Вот только если прищуриться и сосредоточиться, можно заметить вскользь, как она горит изнутри знакомым плетением.