Чтение онлайн

Апостол, как видим, пишет о том, что человек, духовно очистившийся, исцелённый от страстей, т. е. духовно здравый, пребывает в глубокой радости, любви и мире души, говоря современным языком, – в счастье, но не мимолётном, случайном, вызванном действием нервов и психики, а ставшим свойством души „нового“ человека, и потому неотъемлемым, вечным. Следует, однако, заметить, что не это состояние само по себе является целью и смыслом жизни человека по христианскому учению. Оно есть лишь одно из следствий достижения цели – спасения, обожения, единения с Богом, в котором личность человека достигает полноты своего раскрытия, богоподобия.

Но совершенство в любви – это не только нравственное и эмоциональное благо человека. Любовь в не меньшей степени является и совершенным „инструментом“ познания Истины и тварного мира. Не случайно те, которых Церковь в силу их особой духовной чистоты именует преподобными, называли духовную жизнь истинной философией, искусством из искусств, наукой из наук. Они потому её так именовали, что правильная аскеза, восстанавливая единство души с Богом, открывает человеку и ведение Истины, и созерцание Её нетленной Красоты, и познание существа всех творений.

Опыт Церкви со всей очевидностью свидетельствует, что духовное совершенство человека, к которому призывает Евангелие, – не фантазия разгоряченных мечтателей, но реальность, факт, бесконечное, практически, число раз проверенное в истории жизни мира и доныне предлагаемое ищущему человеку в качестве единственно разумной цели бытия. Естественно, такой смысл жизни неприемлем миром языческим, существо которого первый Богослов Церкви выразил в следующих словах: „… всё, что в мире: похоть плоти (жажда наслаждений: чувственных, эстетических, интеллектуальных), похоть очей (жажда богатства) и гордость житейская (искание власти, славы), не есть от Отца, но от мира сего“ (1 Ин., 2; 16).

Психологической базой мира является „синдром страуса“ – отказ видеть единственно бесспорную и неминуемую реальность этой жизни – смерть. Поэтому все силы человек и бросает на приобретение указанных „благ“. И хотя вполне очевидно, как безжалостно отнимаются все они от простого прикосновения смерти, тем не менее, для мира идеал, выходящий за пределы интересов этой жизни, ИДЕАЛ, распятый в этой жизни, есть, по выражению апостола Павла, соблазн и безумие (1 Кор., 1; 23). Христианский смысл жизни, заключающийся в приобретении личностью ещё здесь, на земле, богоподобных духовных ценностей и веры в реальное воскресение тела для бесконечной жизни в Боге, становится, таким образом, в непримиримое противоречие с идеалом т. н. атеистического гуманизма.

Было бы чрезвычайно интересно и важно проанализировать те духовные истоки, из которых происходит отрицание христианского идеала. Нет сомнения, что эти истоки чисто духовного, а не рационального порядка. В этом убеждают хотя бы следующие соображения. Первое. Каждая правильная теория должна, по меньшей мере, удовлетворять двум основным требованиям: иметь факты, её подтверждающие, и быть верифицируемой (само собой разумеется, что она должна быть непротиворечивой). Что христианство удовлетворяет этим условиям – очевидно, а атеизм не имеет (и не может иметь в принципе) ни фактов, подтверждающих небытие Бога, ни ответа на главный для него вопрос: „Что должен сделать человек, чтобы убедиться в небытии Бога?“ – не менее очевидно.

Точнее, атеизм должен признать своё полное согласие с религией в том, что для человека, ищущего смысл жизни, есть только один путь найти (или не найти) его – религиозный. Второе. Христианство предлагает человеку идеал, большего или равного которому не знала ни одна религия мира – чистая, бескорыстная любовь. Эта любовь, по образу Христа, является высшим состоянием блага (если использовать терминологию Платона), счастья (по терминологии мира), духовного блаженства человека и, одновременно, средством истинного познания Бога и всего тварного бытия. Что этот идеал совершенной любви достижим реально, а не плод чьих-либо фантазий, об этом достаточно красноречиво говорит история Церкви, жизнь её святых.

Почему же в таком случае он не только отрицается миром, но часто с ожесточением, огнём и мечём „вычищается“ из сознания человеческого? Само это ожесточение разве не является показателем истинного источника отрицания миром христианского идеала жизни? Третье – широко известное т. н. „пари Паскаля“. Действительно, признание Христа, не отнимая ничего полезного и разумного у человека в этой жизни, в то же время даёт ему полную надежду на благобытие в вечности, если Христос есть Бог и Спаситель. Напротив, отвержение Его как идеала и смысла жизни, ничем не обогащая земного существования человека, лишает его всего в вечности, если Бог есть. Следовательно, быть христианином – „выгодно“, отвергать же христианский смысл жизни неразумно. Но в таком случае, почему же этот смысл отвергается?

Отвергается христианство, конечно, не в силу каких-то его принципиальных противоречий человеческой природе и жизни. Причина совсем в другом. Оно отвергается из-за его полной противоположности целям и характеру жизни языческого мира. Для мира наслаждения богатство и слава являются существом жизни, для христианства же – это страсти, неминуемо влекущие за собой страдания, разочарования и неизбежную телесную и духовную смерть. Для язычества смысл жизни – земные блага, для христианства же – блага духовные: любовь, мир души, радость, чистота совести, великодушие, т. е. то, чем человек может владеть вечно. Наконец, для язычества сама святость христианская невыносима, она для него как укор совести в душе нераскаянной, как звон колокольный, напоминающей о вечной правде. Кстати, не случайно революция 1917-го года в России с такой ненавистью сбрасывала и уничтожала колокола…

Ошо Р. [49].

Существует два типа искателей истины. Одни начинают искать писания – они могут стать большими интеллектуалами, они могут стать гигантами, но внутри будет оставаться темнота. Весь их свет заимствован, а заимствованный свет никак не поможет решить реальных жизненных проблем. Второй тип искателя не ищет священных писаний, он отправляется на поиски мастера.

Это два разных пути: одни ищут знаний, другие ищут источник, который еще жив. Одни ищут мертвые писания, другие ищут живое писание, сердце которого еще бьется и танцует, в чьих глазах еще можно увидеть глубину, в чьем присутствии вы видите свой потенциал. Второй тип и есть подлинный искатель истины. Первый тип – всего лишь искатель знаний.

Ты можешь располагать тоннами знаний и оставаться при этом невеждой. Человеку, нашедшему Мастера, возможно, придется отбросить все свои знания, чтобы стать открытым для присутствия, чтобы танцевать вместе с сердцем Мастера. В этом танце случается синхронизация, оба сердца постепенно настраиваются на один ритм. Такой ритм называют передачей. Ничто видимое не передается – никакого учения, никакой доктрины. Но два сердца невидимо для постороннего глаза уже начали танцевать в одном ритме. Все, что знает Мастер, исподволь течет своим невидимым путем, вливаясь в сердца учеников до тех пор, пока не переполнит их.

…Древняя тибетская поговорка гласит: „Если ученик готов, мастер приходит“. Весь вопрос в готовности ученика. Но ученик готов только тогда, когда встретил человека осознания, – не человека слов, но человека опыта, который сам побывал на наивысших вершинах и в самих глубоких глубинах. И только приблизившись к нему, можно ощутить эти вибрации, эту прохладу.

Он излучает истину, и, если вы готовы, внезапно что-то переключается. Все сомнения исчезают, вы знаете, что нашли Мастера. Теперь не о чем спрашивать. Все, что нужно, тебе даст Мастер… Истинного мастера интересует только одна-единственная вещь – заставить тебя увидеть собственный потенциал, заставить тебя заглянуть внутрь.