Чтение онлайн

— Повтори ещё раз.

— Слава.

Мужчина выдохнул длинно, судорожно и жадно впился в мои губы. Без подготовки, без нежности, тем голодом, который копился за каждым случайным касанием в лифте, за каждым «до завтра» у моей двери. Я вцепилась в его пиджак, притягивая Гордеева ближе, чувствуя, как он вздрагивает от моего прикосновения. Крупный, властный, но сейчас такой уязвимый, что у меня сжимается сердце.

Слава оторвался на секунду, провёл губами по моей скуле, к виску, к мочке уха.

— Я не знаю, что с этим делать, — прошептал он чуть слышно. — Я никогда… Ещё никто не заставлял меня терять голову. Я не умею это контролировать. И это пугает с каждым наступившим днём.

Я провела ладонью по его щеке, чувствуя, как колется щетина. Он прикрыл глаза, будто это прикосновение — единственное, что держит его на земле.

— Не надо контролировать, — сказала я тихо. — Не со мной.

Гордеев смотрел на меня долго, практически не дыша. А потом его руки легли на мою талию, сжали, притянули вплотную, и он уткнулся лицом в мои волосы — тяжело, доверчиво и отчаянно.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Где-то за дверью звонили телефоны, и гудел принтер. А здесь, в тишине кабинета, пахло только им, тем, кого я боялась. А теперь не могу представить свою жизнь без его голоса по утрам.

— Мне нужно работать, — сказал он в мои волосы, но не разомкнул рук.

Мужчина отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Провёл большим пальцем по моей нижней губе, осторожно, почти невесомо.

Я смотрела, как расширяются его зрачки, и думала, что готова прожить с ним всю свою жизнь.

— Завтра в семь. Никаких опозданий, — напомнил снова о встрече.

— А если я опоздаю? — спросила лукаво, чувствуя, как губы расплываются в улыбке.

— Тогда весь второй акт я буду сидеть и придумывать предлог, чтобы задержать тебя после оперы. — Он тоже улыбнулся той улыбкой, которую я, кажется, знаю лучше, чем свою. — И поверь, Соловьёва, у меня богатая фантазия.

— Проверим?

Вячеслав усмехнулся и, наконец, отпустил меня. Поправил галстук, одёрнул пиджак, провёл рукой по волосам. И через секунду передо мной снова стоял Гордеев, директор, собранный и спокойный.

— Иди, — сказал он уже привычно строго.

— Спасибо, Вячеслав Игоревич, — сказала я официально, уже взявшись за ручку двери.

— За что, Соловьёва?

— За часы, — ответила ему. И тихо, почти беззвучно добавила: — За то, что не передумали.

Слава чуть заметно наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— Не за что, — так же тихо ответил мужчина. — Спасибо тебе, что всё ещё веришь в наш проект.

После этих слов я вышла в коридор. За стеклянными стенами кипела жизнь. Кто-то нёс кофе, кто-то спорил о контрактах. Часы на запястье тикали ровно и спокойно. Теперь они отсчитывали время, которое мы с ним проводили вместе.

Всего три недели. А я уже не помню, как жила до него раньше.

Наверное, это и есть та самая эффективность, в которую он инвестировал.

Только окупается она не отчётами. А тем, как завтра в темноте театрального зала его рука найдёт мою. И сожмёт осторожно, будто я могу исчезнуть.

Я не исчезну, Слава.

Я только что нашла тебя. И буду бороться, пока наша жизнь не станет одной целой.

* * *

Наш мост держался. Более того, по нему теперь можно было идти, не боясь обрушения. Днём я получила официальное письмо на почту с приглашением в оперу в рамках деловой программы. Скопировано всему отделу. Всё было чисто.

А вечером, дома, разбирая вещи, нашла на дне сумки смятую бумажку. Тот самый «план работ на 72 часа». На обратной стороне почерком Гордеева было написано: «Пункт 73: После успешной сдачи объекта „Офисные будни“ — приступить к проекту „Светская жизнь“. Архитектору подготовить вечернее платье. Прораб обеспечит логистику и… будет стараться не скучать во время арий».

Я рассмеялась, прижимая бумажку к груди. Самый важный проект продолжался. И следующий этап обещал быть не менее сложным и увлекательным, чем предыдущий.

Глава 16

Вечер в опере был испытанием иного рода. Моё чёрное вечернее платье, извлечённое из глубин шкафа, вдруг показалось слишком простым на фоне бархата и бриллиантов в фойе. Я чувствовала себя не архитектором, а актрисой, играющей роль, к которой плохо подготовилась.

Гордеев появился, как всегда, вовремя, бесшумно и властно. В смокинге он был не просто красив. Он был… леденяще-величественен. И когда его взгляд нашёл меня в толпе, в нём не было ни капли той утренней нежности. Только оценивающая деловая острота.

— Виктория Сергеевна, — кивнул мужчина, и его губы едва дрогнули в подобии улыбки. — Вы выглядите… соответствующе обстановке.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как под его взглядом воспламеняется каждый участок тела, прикрытый тканью платья. — А вы… выглядите как человек, который владеет этим залом.

— Я владею билетами в третий ряд. Этого пока достаточно, — произнёс он, предложив мне руку.

Его прикосновение через тонкую ткань перчатки было прохладным и твёрдым.

Мы прошли в зал. Рядом, как и планировалось, оказалась супружеская пара потенциальных инвесторов: Владимир Петрович, солидный мужчина с умными глазами, и его жена Алла Леонидовна, женщина, чья любовь к искусству читалась в каждом её жесте.

Наша деловая беседа началась в антракте. Мы говорили о рынке недвижимости, о новых материалах. Я, следуя своему «заданию», сказала пару фраз об акустике исторических залов и о том, как современные архитекторы интегрируют классические формы. Алла Леонидовна оживилась, Владимир Петрович смотрел на меня с новым интересом. Гордеев кивал, вставляя точные, взвешенные фразы.

Но когда погас свет и начиналась опера, всё изменилось. Мы сидели в темноте плечом к плечу, и огромная, трагическая страсть Виолетты и Альфреда разворачивалась на сцене. Я чувствовала, как напряжено его тело рядом. Он не смотрел на меня. Он смотрел на сцену. Но его рука, лежащая на подлокотнике, медленно, почти неуловимо повернулась ладонью вверх. Приглашение? Или вопрос?

Я, не глядя, вложила свою руку ему в ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих не как в порыве страсти, а с какой-то окончательной, тихой решимостью. Так держатся не в момент падения, а когда нашли точку опоры. Мы сидели так весь акт, пока пела Виолетта, и её голос, полный любви и отчаяния, витал под сводами. Никаких слов. Только это соединение рук в темноте, как самый честный договор между нами.

В антракте Гордеев отпустил мою руку естественно, как будто так и было задумано, и продолжил разговор с Владимиром Петровичем о процентах по кредиту.