Снежная стая
Шрифт:
Слав не утерпел, встрял с вопросом:
— Так у вас же такое не принято?
— Отчего же? — спокойно пожала плечами добрая хозяйка, — Коли дару да удачи охотничьей светлые боги не дали, а семью кормить все едино надо? Тут уж за любое ремесло возьмешься. Да только тяжкий это промысел, от снега до снега мужей бабы не видят. Они-то весной как уедут — так и возвращаются уже только по первопутку.
Вздохнула матушка Твердислава, да и закончила рассказ:
— Вот тогда Нежка к нам с мужем и притекла. А мы и приняли. Об прошлом годе, как воротились наши мужики с самоцветного промысла, Нежана в семью воротилась. Замирились, стало быть. А по весне… — трактирщица вздохнула сызнова, — Что там у нее стряслось — я не ведаю, Нежана об том рассказывать не желает. Она не великая охотница сор из избы выметать, но, я так мыслю — останься она на месте, и одной из них живу бы не быть. В другой раз она к нам пришла. И в другой раз мы не прогнали. Не чужая, чай, у нас добро забывать не принято. А ныне, выходит, снова она счастья попытать решила. И верно, не дело это — когда женщина без семьи да без детей обретается, ей бы уж давно мальцов нянчить бы…
Матушка Твердислава покрутила в руках ложку, разглядывая ее, деревянную:
— Я так мню, любит она его, коли все едино возвращается. Уж Нежка, кабы сама не хотела — нипочем бы не воротилась.
Горд же на ее речи никак не ответил, молча смотрел — да не на хозяйку трактирную, на Ала. Тот как в самом начале речи впился взглядом в рассказчицу, так и не отпускал. И теперь на Колдунов немой вопрос лишь углом рта дернул. После, мол.
Матушка Твердислава только головой на их переглядки покачала. Встала — статная, сильная женщина, еще не старая, но уже пожитая, многого на своем веку повидавшая, и, глядя на взрослого мужчину, ровно на несмышленыша малолетнего, промолвила:
— Не ищи ее. Не рушь семью. Ты-то уедешь, а ей жить…
Сейчас, в заснеженном неприветливом лесу, вспомнив неприятный тот разговор, Горд поморщился. Неожиданно сильно царапнул он его. И следом вспомнилось, что сказал ему про ту беседу Сапсан:
— Матушка Твердислава не соврала, Вепрь, но… То ли умолчала о чем-то, то ли изрядно передернула… В общем, все сказанное трактирщицей — правда. Но верить этому всему следует с оглядкой.
Горд Вепрь, маг не из последних и воин изрядный, своим умом жить привык, и на чужие советы оглядываться приучен не был. А потому твердое намерение имел, как только выдастся час, поспрошать честной люд. Потому как, расстались они с Нежаной нехорошо, не по — людски. Надо бы исправить. Да и на семью ее взглянуть не худо бы — что за люди? Глядишь, и в разум кого воротить вышло бы…
Но то — дела грядущие, а сейчас у него другое занятие было.
Потянуться силой к оставленной еще осенью метке. Получить отклик. Прислушаться. Чисто, можно далее идти.
И вновь пробираться лесной чащей, промеж елей-великанов и необхватных дубов, неодобрительно качающих головами вослед беспокойному гостю.
ГЛАВА 9
Метель приближалась по — хозяйски, не таясь.
Раньше прочих ее поступь почуяло зверье.
Взлетели над деревьями вороны, закружили, и сели, укрылись в нижних ветвях, попрятались в теплое кошки, а собаки, напротив принялись валяться в снегу, крикуны-воробьи забились в хворост.
Выставился вокруг красна солнышка туманный круг, а после и вовсе заволокло облаками низкое зимнее небо.
Шла из горних высей уверенной поступью Госпожа Метелица, давала людям приметные знаки — умные поймут, а дурней не жалко.
И люди благодарно принимали подсказку ее — укрывали в хлевах скот хозяева, торопливо возвращались кто из леса, а кто с реки, рыбаки да охотники, забирали матери с улицы неугомонную ребятню, бранили неслухов, коли те не быстро поспешали.
Перебирала травы да снадобья лесовиковская травница, тревожно поглядывая в ту сторону, где за крепкими избяными стенами на много дней пути раскинулся Седой Лес — истинный хозяин и владыка этих мест.
Честной люд готовился встречать первую зимнюю бурю. Дурных здесь не водилось — не выживали.
Маги непогоду встретили в Боровищах. Намеренно так подгадали — чтобы приход снежной стаи встретить близ каменных лбов, что могли быть, а могли и не быть местом зарождения проклятья. Вот и прибыли заранее, встали постоем в доме старосты — трактира в Боровищах не имелось.
В лес загодя собираться стали. Старостиха Лугана, заприметив, что гости уходить намерились, запричитала, заметалась:
— Куда ж вы, гости дорогие! В такое непогодье добрые люди дома сидят, на улицу носу не кажут, пропадете, сгинете!
Тихон, метнув взгляд на старшого, уже приготовился одернуть заполошную бабу, как вдруг та сама унялась, в дверях встала:
— Голодными не пущу!
И прикрикнула на старшую невестку:
— Собирай на стол, клуша!
И пока молодка споро метала харч на стол, все шпыняла ее — то не так она повернулась, то не так за ухват взялась. И полотенца-то не те подала, и посуду не ту выставила. У молодой женщины от ласки такой свекровиной все из рук мало не сыпалось. На глазах уверенная, ловкая молодица в безрукую нескладеху превращалась.
Пока не озлился от задержки такой нелепой Колдун, и, зыркнув на склочную тетку, к дверям не развернулся. Ему и так-то не больно хотелось перед походом в метельный Лес пищей утяжеляться. Тут старостиха мигом умолкла, за стол звать стала, и невестка ее ласково просила отведать, улещивала не побрезговать, не обидеть добрых хозяев. Да только Горду уже все эти деревенские порядки поперек горла встали — кивнул Славу, тот и сгреб с вышитой скатерти, до чего рука дотянулась. Сунул в суму, да и выскочил во двор — сотоварищей своих догонять.
Благо, те недалече ушли.
Вьюга разгонялась не спеша, ровно красуясь.
Вот полетела по — над землей поземка, и опала. Раз, другой, третий взвилась белая пелена, а на четвертый закрутилась над сугробами в тугое веретено, зло стегнул ветер — и понеслась в мир белая мгла, завизжали во вьюжной круговерти снежные пряхи, и снежные хвосты захлестали во все стороны, мешая небо с землею, путая день с ночью.
Горд Вепрь тряхнул головой, отплевываясь от набившегося в рот снега. Огляделся. Соратники встали вкруг, замкнув в кольцо взгорок, на котором сбились в кучу, ровно бараны в загоне у боровищенского старосты, валуны.
Непогода трепала наглых людишек, дерзнувших бросить ей вызов. Цепляла когтистой лапой ветра за одежду, норовила содрать что шапку, что тулуп. Пробирающим до костей холодом пробовала на зуб. Залепляла рот да глаза, забивала воздух внутрь, в самое подвздошье. Да только, добыча ей ныне досталась не по зубам — стоят люди, не шелохнутся, что влитые стоят. Не пошатнуть их ветру, не отвести от цели снегу да холоду.
Маги, равнодушные и отрешенные, окутанные белесыми прядями метели, ждали — не здесь ли пробудится стародавнее проклятье, не отсюда ли умчит в снежную круговерть по незримому следу неосторожной добычи снежная стая.
В глубине Седого Леса ныне было не тише. Вьюга справляла праздник по зиме, и от свирепой радости ее было ни спрятаться, ни скрыться ныне в самой глухой чаще, в самом непролазном буреломе — а уж на просторной полянке, от иных таких же ничем не отличимой, и вовсе не укрыться от ярящегосф ненастья. Взлетал снег, собравшийся было в сугробы, мешался с новым, тем что только-только высыпался из прорехи небес, собирался в клубы, сворачивался в тугие вихри. Выла метель, гнула дерева, бесновался на неприметной поляне, собираясь да рассыпаясь, снег. Вот взвился над снежным покровом белесый смерч, закрутился-завертелся, да и не опал, а вытянулся волчьей мордой, долгим туловищем, худыми лапами. За ним другой, третий, десятый… Встряхнулся огромный зверь роскошной белой шубой. Шевельнул носом, причуиваясь, вожак.