Чтение онлайн

… и если это же та самая стая, что братишку-Куня ушатала, то они и магов не испугаются.

Но как? Как волки, пусть они хоть две дюжины раз снежные, сумели одолеть опытных, во всяких переделках побывавших воинов и магов? Снежная стая страшна тем, кто силой магической владеть не обучен, либо тем, кто волков не ждет. Но — застать врасплох боевой отряд, идущий по зимнему лесу, славному своим дурным норовом, и той самой стаей — середь прочего?

От человека хорошо пахло. Здоровым, матерым зверем. Силой. Опасностью еще. Запах был притягательным, отдаленно-знакомым. Она чуяла его, как след, который берешь верховым чутьем. За ним мерещилось укромное, надежное логово, от этого запаха хотелось упасть на снег, перекатиться на спину подставляя беззащитное брюхо, открытое горло, покоряясь, подчиняясь. Признавая за ним главенство.

У него была своя стая. Они бродили по Лесу не первый день, и любопытство заставляло крутиться рядом. Она, бывало, и крутилась. Учуяв чужой след, или поймав в воздухе чужие голоса, частенько старалась подобраться близенько. Осторожно, таясь и укрываясь за снегом, наблюдала за вожаком и его стаей.

Их много было. От одного пахло чужим Лесом, тем, что лежал совсем рядом с ее, и люди из того Леса обычно видели да слышали больше чем те, за которыми она приглядывала. С этим гостем она старалась держаться осторожнее.

Другой умел пройти по Лесу не потревожив, не осыпав снег с хрупких ветвей и учил этому еще одного — молодого, похожего на волченка-переярка, впервые взятого стаей на большую охоту. Однажды он заставил снег заровнять его следы, укрыл свой запах — и на снегу остались лишь четкие, глубокие следы молодого. После их ухода она ещё долго вертелась вокруг того места, пытаясь вычуять спрятанный след, и почти нашла, но запах был столь тонким, что идти по этому следу было бы куда как сложно. Поди, удержи его, когда он, и так слабый, еще и ускользает, развеивается каждый миг?

За этим наблюдать было интересно, и она старалась все запомнить — как ходит, как смотрит, как ворожит. Мало ли. Пригодится.

Самка в стае тоже была. У нее аж шерсть на холке дыбом встала, когда она чужачку учуяла. Но та, хоть и держалась около вожака частенько, все ж подругой его не была. Да и пахло от пришлой суки вожаком не боле, чем от прочих, и она проглотила клокочущий в глотке свирепый рык.

Не ей решать, кому быть в чужой стае, а кому нет. Он вожак, ему виднее.

Чужаки шатались по Лесу, ходили, переговаривались, и ее тянуло пошалить, испугать их. А коль испугаются — то и погнать по зимнему лесу, весело, перескакивая заснеженные кусты да валежины, подвывая, подзывая стаю.

Гости метили снег, и стволы деревьев, и мерзлую землю глубоко под снегом — не так, как зверь метит, от их меток не запахом тянуло, а силой. Сила тоже была чудна, и она, после ухода чужаков, обязательно возвращалась к меткам. Обнюхать, запомнить. Поверх не метила — почто ей? Этот Лес и так весь ее, без меток.

Однажды тот, от которого пахло чужим Лесом, и тот, который легче остальных ходил по Лесу, прошли так близко, что, поверни она голову, можно было бы ткнуть опытного носом под колено, а когда он, подвоха не ждущий, упадет — ухватить за куртку ли, за живое горло, да и извозить в снегу до полного непотребства.

Сдержалась.

Но это давалось все труднее.

Вот так и вышло, что когда переярок затеял дурачиться, то и она не выдержала. Да и как тут было устоять, когда снежок тот прямо над ней пролетел, и вожак, с которым тягаться было притягательно и страшно, спиной развернулся, и самка, которую все едино шугануть хотелось, тут же вертелась, а переярок, что, переярок не противник…

Но то все были игры да игрушки. А теперь вот им край пришел. Теперь собиралась метель. Она чувствовала ее приближение остро, властно. Там, в вышине, с беззвучным звоном сыпались снежинки. Каждая упавшая уносила с собой миг. Каждая летела вниз отвесно в полном безветрии. Обманчивое было это безветрие. Лживое. От него беспокойно делалось. Хотелось припасть на лапы, сжаться в комок, толкнуться, да и понестись по-над сугробами, стелясь размашистыми саженными скачками.

Скоро, скоро.

Скоро поднимутся из этих сугробов родичи, потрусят бодрой рысцой, ступая след в след. Поспевая за своим вожаком, все наддавая и наддавая ходу. И когда соберутся, воспрянут все, призванные нынешней бурей, понесется по белому бездорожью снежная стая, впитывая разлитую в воздухе зимнюю морозную силу, ликуя, прославляя лес, вьюгу и луну торжествующим воем.

Об прошлом разе, в ветреную песню, на которую стая отзывается, удавочка вплетена была. Петля ловчая. Ну, да она и не такие силки рвала. Не то дивно, что кто-то на снежного волка петлю сторожит, а то дивно, что снежному волку умника того вычуять не удалось.

Стережется, стервец. Везучий.

Но все то везение — до поры, до времени. Как решится ловчий близенько подойти, так вся его удача и выйдет. А ныне у нее другие дела, ныне, пока буря не пала, надо окраину обойти. Мало ли, кого в Лес забрести ныне угораздило. Завернуть след, пока не поздно. Опять же, мало ли, что у неурочного люда при себе окажется. Нет, ей, волчице, их еда без надобности, вокруг и так силы разлито невмерно, и метель идет, но коли вдруг чего сыщется — сожрет всенепременно. Не пропадать же добру?

…и хорошо бы, чтоб вожак чужой стаи сам нынче не появился, и своих бы попридержал. Нет, он-то за себя постоять всяко сумеет, то и без драки ясно, но… Уж лучше бы им в метель по домам сидеть. Метель близилась, и росло, росло тревожное беспокойство, свербило в хребте, копилось в лапах. Наполняло ее тревожным ожиданием погони, жаждой бега и близкой охоты. А потом метель пала, и ее не стало.

Я пришла в себя в укромном местечке в глубине леса, под стволом старого выворотня. Сквозь прорехи сухих ветвей виднелось ночное небо — темное, звездное. А вокруг — снег. Белое богатство, щедро просыпанное на землю вьюгой. Прислушалась к себе и поняла, что стая уже ушла. Нет, кабы встала нужда — призвать я их в любой миг могла бы, да на что? Нет в том надобности. Я вылезла из убежища, на короткий миг перепугавшись — застряла! — суматошно загреблась, толкнулась, и выметнулась на полянку. Вслушалась-вчуялась настороженно в зимний лес. Тихо. Нет никого опасного поблизости. Встряхнулась, пустив роскошную шубу волнами и плеснув искрящими под луной снежинками на нетронутый покров полянки. Мстительно сыпанула на коварный выворотень снега задними лапами — может, я и могу при нужде в единый миг снегом осыпаться, но то вовсе не значит, что защемленные бока меня радуют! Да и потрусила прочь с поляны, напрямую, через густую чащу, где обтряхивая снег с нижних ветвей белой спиной, а где просачиваясь змеей-поземкой, оставляя позади себя то чернеющие в лунном свете голые стволы деревьев, то длинные языки чуть иначе лежащего снега.

Как то вышло — не ведаю, но Седой Лес я чувствовала, чуть ли не как самое себя. В какую бы глухую чащобу не занесло меня метельное беспамятство — я всегда ведала, где я, и куда идти след, чтобы выбраться к опушке, или к реке, или к дороге. Или к жилью.

К Лесовикам я прошла, ровно по струне, от селища ко мне прочно натянутой. На опушке приостановилась чуток, пробуя чуткими ноздрями воздух, поводя настороженными ушами — тихо. Спит селище. Дымами печными тянет, скотным духом. Жильем человечьим.

А как ни запахов, ни шумов подозрительных не учуяла, так и потрусила вдоль опушки, закладывая широкую дугу. Лекаркина изба на отшибе стояла. Можно было бы и напрямки пройти, могла я быть тихой да неприметной, могла и собак обмануть так, что не одна бы не встревожилась, лая не подняла… Вот только не ведала — магов провести удастся ли? Эти-то, коль вцепятся, похуже собак будут. А еще, не хотелось мне, чтоб вопросами они разными задаваться начали — к примеру, чего ради снежный волк в селище приперся, да что ему тут понадобилось?