Чтение онлайн

А когда вороги обернулись вглубь трактира бежать — там их уже ждала я.

Опамятовавшийся люд, поднявшийся было с полу, прыснул в стороны. Я выщерила зубы, подняла ершом шерсть вдоль хребта, и, приопустив голову мало не до самых досок, стояла, растопырив лапы — а стая рвала тех, кто еще недавно мнили себя хозяевами здесь по праву сильного.

В груди, в глотке клокотал рык, и оттого я не сразу услышала сквозь него голос Горда Вепря:

— Хватит, Нежа.

Он шагнул ко мне — сквозь волчью свару, сквозь теплый запах свежей крови — шагнул, протягивая руку раскрытой ладонью. Чтоб коснуться, положить на загривок — и я вдруг опамятовалась. Вспомнила, где я, и что творю. Коротко мотнув башкой, рявкнув на Колдуна — не замай! — я одним прыжком выметнулась в растворенные настежь двери, вложив всю силу в этот рывок, и стая грязно-белой волной ринулась за мной, высыпалась на истоптанный сапогами двор, и, растянувшись цепью, стремительно понеслась к Седому Лесу — чтобы там, под защитой глухой чащи, рассыпаться грудами рыхлого снега.

Никто за нами не гнался. И на том благодарствую.

Я забилась под выворотень, свернулась в клубок, и, укрывшись хвостом от бед да невзгод, затихла. Мысли, которым след бы метаться заполошными птахами, рассыпались и затаились, притихли мышками, ровно и нет их.

А мне что делать — непонятно.

Что в селище возвертаться нельзя — то ясно. И лучше уж вовсе в ближайшее время и на глаза люду честному не попадаться — добрые селяне и за вилы взяться могут, за топоры, а человеком я хоть и сильна изрядно, а все ж человек, против толпы не выстою.

Что волчью шкуру я долго не удержу — то тоже ясно. Чем ближе тепло, тем тяжелее её, родимую, носить.

До первой оттепели еще кой-как перебедую, а дальше всё, край.

Значит, надо раньше решать.

Вот что, голубушка. Вольно тебе было в ловчую яму себя загнать — так пусть вольно будет и выбираться из той ямы.

Вставай-ка ты, Нежана, да и шевелись.

Зимовье заброшенное Пестун с ближними, чай, не порушили, а один только тын разметали — а без тына ты, душенька ясная, уж точно поперву обойдешься.

А дальше видно станет.

Шорх, шорх — скреб веник по половицам. Шорх, шорх.

Гостя я учуяла издаля — опосля нынешней зимы, я и в человечьей шкуре много острее чуять стала, да и слуха прибавилось. Силы же во мне и ранее изрядно было — а ныне против прежнего вдвое сделалось.

Я уверенно знала, что гость явился один. Что нет при нем ни охотничьего пса, ни добычи, с лесу взятой. И идет он налегке — напрямую к зимовью. А значит, ко мне. Всё то я загодя услышала, но занятия своего не прервала. Даже и когда стукнула тяжелая дверь, и лесовичанский староста, Горен Храбрович, прошел в горницу, обстучав на пороге обснеженные сапоги.

Я не обернулась, не склонилась в приветственном поклоне.

Шорх, шорх — скреб по половицам веник.

Гость мой огляделся по сторонам, крякнул:

— Неприютно у тебя, Нежданка. Сыро да холодно…

Печь я протапливала, только чтобы спроворить что-то съестное, а больше… На что мне? Не промерзает избушка — да и ладно.

Скарб, какой остался после Пестуна с ватагой его, я частью отмыла, частью починила, на печи сыскался старый тулуп — там и ночевала. Хуже всего было с одеждой — добыть ее было неоткуда, и я уже думала прогуляться до Ручьев, куда, может, ещё не долетели нынешние вести, да и утащить что сумею у какой-нибудь непрокой хозяйки, да не пришлось.

Выручила Ярина.

Ветер донес мое имя глухой ночью, послушный властному лекаркиному шепоту, смиренный волей ее. И я, с привычным уже усилием обернувшись, потрусила ей навстречь. Лекарка ломилась сквозь подлесок, что твой молодой лось, и ветер, услужливо поведавший мне, где ее сыскать, запетлял промеж деревьев, уносясь в стылую темень. Я возникла перед ней уже человеком, и от неожиданности Яринка замахнулась на меня тяжелым узлом, что несла, бережно прижав к себе. Замахнулась — да и опустила руки. А потом сгребла меня в охапку, давясь всхлипами и причитаниями.

Я сморгнула, выныривая из воспоминаний.

Да я особо и не рвалась уют вокруг наводить — место это, испоганенное Пестуном, мне поперек души было, и для себя я твердо знала, что уйду, только лишь потеплеет. Сыщу хорошее место в Седом Лесу, и поставлю себе там малую избушку, стану жить с того, что смогу взять с леса…

Седой Лес — он богат, да к своим щедр, кто с ним поладит — не пропадет…

А ныне, пока у снежного волка оставалось еще время, я спешила зачистить владения от понабежавшей пакости. Ее, покуда меня на цепи держали, изрядно объявилось. Давалось с трудом — силы утекали вослед морозам, приходилось изворачиваться да брать хитростью, но и сидеть в четырех стенах, в опостылевшем зимовье, было невмоготу — крепко я ведала, что за лето, за сытую осень, расплодится нечисть вдвое-втрое против нынешнего, а я-человек, да ещё и бездомная, поделать ничего не сумею. Оттого и поспешала.

— Да и сама-то отощала эва как! — продолжил староста, будто и не замечая неласкового приема. — Всей бабы — одна коса осталась.

Я с трудом удержалась, чтобы не рыкнуть на доброго гостя, как след. Уж не его то ума дело, отощала я, аль нет — а коли он иначе мыслит, так я и веником переубедить могу. Свирепо сопя, я протопала мимо дядьки Горена — за совком. И любой, у кого было хоть малое разумение, смекнул бы ныне, что продолжать мне и дале на худобу пенять не след. Понял то и Горен Храбрич, не даром который год был в Лесовиках старостой. Хмыкнул, да и заговорил об ином:

— Маги-то седьмицу назад как в Костерец уехали…

Я собрала сор на совок, ссыпала в поганое ведро. Пристроила веник да совок в прикрытый занавесью дальний угол. Обернулась к старосте, и уперев руки в бока, вопросила:

— Что тебе надобно, орен Храбрич?

О том, что маги уехали, я знала. Яринка, притащившая, по заведенному у нее обычаю, мне снеди из деревни, поведала, что собираться они стали, как только отямились после стычки. Погрузили на подводу, промеж тючков с костями, однорукого Пестуна, стреноженного заклинаниям, и, для верности, добрыми веревками поверх тех заклинаний, заседлали лошадей — и только их и видели. Яринка, ведавшая мало не всё, что творилось в округе, шепнула мне, что маги спешили добраться до наезженных дорог до близкой распутицы.

А вот чего не знала добрая моя лекарка — так это того, что я учуяла Колдуна с ватагой его, стоило им только лишь въехать в пределы Седого леса.

Лес зашептал, рассказывая о бредущем вдоль реки малом обозе, запел о чужаках ветер, засвистели о непорядке птице, и я, хоть и твердила самой себе, что мне все едино, не утерпела. Дождалась ночи, и, сменив шкуру, выбралась на каменный лоб на полянке среди леса. Забралась, задрала морду к небу — да и завыла беззвучно, вкладывая в немой свой крик всю немалую силушку, всю тоску душевную об уходящем — что зимнем времени, что мужчине. Уговаривая морозы не уходить, задержаться еще хоть сколько, заслонить дорогу оттепелям хоть на малый срок.

К Боровикам, где было у меня облюбованное место, не побежала, жалея силы — но и тут тоже вышло ладно. А ведь еще об этом годе я и сама не ведала, что так могу.

А после соскочила с валуна, да и… понеслась сяжистыми скачками через Седой Лес.

Хоть и зарекалась, хоть и клялась самой себе, что мне все едино, былое — минуло, а все ж не сумела себя стреножить.

И все те дни, что добирался обоз до границы Седого Леса, я шла за ними. Укрывалась, как могла, таилась-хоронилась в снегах от внимательных глаз. Близко к обозу не подходила, но и воротиться в зимовье не могла, пока они мои ловчие угодья не покинули.