Чтение онлайн

Её сновидения оказывались только ярким сном, в котором она могла осознавать себя, вспомнить о себе; а вещи хоть и воспринимались очень живо, но оставляли чувство неуверенности, изменяясь при всякой её мысли, всяком намерении, так что после пробуждения не оставалось сомнений — мирок этот полон шатких декораций и туманных иллюзий ума.

Всё так.

Но Миланэ недавно кое-что запомнила:

…Так многие зовут снохождением лишь то, что я назову блужданием среди грёз. Да, истинно так, с этого всё начинается да иначе начинаться не может.

Но только очнувшись среди сна, не обретаешь ты иные миры, не видишь их, но пленяешься образами, что дарит тебе разум из твоих желаний, из страхов твоих, из ожиданий твоих, из веры твоей, из памяти да ещё невесть чего; да ещё иногда ты летаешь вокруг своего тела, как заблудшая душа, не зная, что делать да куда податься. Но понемногу отринув мир грёз, ты, милая ученица, сначала попадёшь в тёмную пропасть меж мирами, а потом научишься ходить по ветвям древа миров…

Хотя… А хотя. Мало ли что можно написать. Бумага всё стерпит, всё-всё. Сегодня напишу, что земля покоится на трёх черепахах, а завтра — что по лесам-полям бегают бесшёрстные обезьяны. Какой с меня спрос? Сто не поверят, да один поверит.

— Вон, вон площадка, Ваалу-Миланэ. Видишь?

«Ладно. Подумаю-пойму потом».

— Вон наш этот… как это… тофет.

— Не наш, а Оттара.

— Ах, ну да, ну да… Бедный Оттар.

Кладбища в Империи — круглой формы, кроме разве что стихийных и военных погребений. Они редко бывают большими: фамильные склепы и погребение в землю мало кто может себе позволить, да и не всем положено. Большинство следует ритуалу сожжения, поэтому на кладбищах всегда есть несколько круглых площадок окружностью в сто один шаг, ни больше ни меньше.

Миланэ встает недалеко от центра, возле тофета — прямоугольного сооружения из дерева в львиный рост.

— Нраю стоит отойти. Спасибо, — поблагодарила Миланэ за указанный путь, легко дотронувшись до его плеча.

Он ничего не ответил и отошёл усталой, согбенной фигурой в сторонку. Он помнит, что в этом круге нельзя говорить никому, кроме того, кто ведёт обряд сожжения.

Шесть львов переложили тело Оттара с повозки на вершину тофета. Все, кто пришёл, встали в круг.

Теперь надо обойти тофет, и Миланэ пошла. Это нужно не только для того, чтобы, согласно ритуалу, алой краской оставить маленький след с каждой стороны, но и проверить, прочно ли стоит тофет, правильно ли сделан, не завалится ли слишком быстро. Но здесь можно особо не беспокоиться, здесь их быстро и добротно делают мастера. Они, как правило, дожидаются траурную процессию, но сегодня, по очевидной причине, этого не сделали.

Дело тофетного мастера — малопочитаемое, однообразное и мрачное, но очень прибыльное. Брат отца — такой мастер, в небольшом городке недалеко от её родного селения. Миланэ хорошо знает, что даже в бедных провинциях за тофет не берут меньше двухсот империалов, а в Марне наверняка около пятисот; в Праздник Героев цена взрастает, наверно, до целой тысячи.

Раз. Два. Три. Четыре. Круг завершён.

Теперь — преклонение, которое в церемониале поз и жестов именуют криммау-аммау. Именно в честь этой церемониальной позы именуется один из трёх дисциплариев. Присесть на правую лапу, левая будет опорой. Опуститься, не быстро, но и не медленно; главное — плавно. Пяту правой не поправлять, изначально ставь лапу правильно. Правую руку к сердцу прижать, левую — вперёд, полусогнутую. И лапы одновременно с руками, одновременно!

Миланэ вспомнит: ходит Ваалу-Амалла, строгая и вообще малоприятная наставница церемониала и этикета, между рядов учениц, у каждой находит недостаток, ошибку, своевольство; она имела обычай на такие занятия ходить с тонкой палицей и ею тыкать там, где, по её мнению, всё ужасно. «Слишком раболепно», «когти лап в стороне, лапа в стороне!», «Айни, ты сжалась вся, как котёнок», «руку выше».

Все рано или поздно начинали тихо ненавидеть занятия по церемониальным жестам. Раз-два-раз. Руку выше, руку ниже. Не как хочется, а как надо.

Миланэ закрыла глаза.

— Братья и сёстры прощают тебя, Оттар, Ваал узнает тебя, Оттар, Нахейм примет тебя, Оттар, Тиамат поглотит тебя, Оттар.

Она почти бессознательно, полностью заученно говорит эти слова; сейчас ведь будет самое важное, самое главное в ритуале — возжжение огня Ваала. Сейчас вся воля, всё намерение — на нём. Открыв глаза, высмотрела, есть ли трут, не силён ли ветер. Трут есть, и много; молодцы они, мастера. Ветер небольшой; спасибо, ветер.

Миланэ вдруг кое-что увидела.

Вот неудача. Всего не предвидишь. Ведь одета она в свиру, а свиры рукава узкие; конечно, их можно расстегнуть, только они могут легко скользнуть обратно. В пласисе шлейфы рукавов можно особым образом завязать за шеей или просто подоткнуть повыше, и сползать они не будут. Предплечье должно быть абсолютно голым, иначе может загореться одежда. Такое случается у сестёр, причём чаще, чем хотелось бы.

Хорошо, если у тебя игнимара скромная, тогда и риск мал. А если, как у Миланэ?

Но делать нечего. Пуговицы левого рукава поддались сразу, а правые вздумали немного поиздеваться, и путались-цеплялись под тонкими, изящными пальцами дочери хорошей ткачихи и зажиточного торговца скотом.

Потёрла-пригладила руки.

Есть несколько типичных способов возжечь огонь Ваала: резким сотрясением, долгим чтением монотонно-угрожающей энграммы, яростным трением пальцев об ладонь. Ни один из них Миланэ не любит, предпочитая свой, а это уже признак хорошей игнимары — иметь свой способ. Особенно она не любила «пальцы об ладонь», ей всегда такое казалось смешным и уродливым; она всегда отворачивалась, скрывая гримасу отвращения, если какая-то Ашаи его применяла.

Закрыть глаза, приблизить сжатые ладони к себе, поднести ко рту. Подуть, не сильно, а очень легко, чтобы дыхание было тёплым — ну точь-в-точь замерзшая львица на снежном ветру. И медленно подать ладони вперёд, внутренне усиливая волны тепла в руках, вспоминая колкое ощущение.

Отлично. Идут быстрые огненные волны, нарастают изнутри, колко исходят с кончиков пальцев. ещё чуть, ну же. Чуть не хватает. Чуть. Не жалко тебе Оттара, не жалко. Так жалей. У тебя игнимара из милосердия и жалости. «Милосердие — это величие», Ваалу-Даима-Хинрана, 499 Эры Империи. Помнишь? Супруга Оттара, покоящегося на тофете. Жалеешь? Погибшая ученица Вестающих, тогда, три года назад на Востоке. Плачешь за нею?

И так ей стало жалко все души на свете, и что живы, и что умирают, и что уже; и всем есть время жить, время умирать, время раствориться в вечности, и все чего-то алчут, хотят, смыслы ищут и знания, но только не имеет конца эта тщетность; да обнять бы всех теплом сердца, огнём души, огнём-огнём-огонь. Огонь!

Кто-то по-детски вздохнул, где-то сзади. Голос львёнка, точно. Вот он, огонь Ваалу-Миланэ-Белсарры, синеватого оттенка и с малахитовыми вспышками. Левой ладонью, что воспылала огнём, она подожгла трут; тот мгновенно загорелся — языки пламени объяли тофет.

Послышался плач, кое-где тихий и скромный, но львицы Оттара — отчаянный, похожий на вой.

Миланэ встала прямо, отряхнула левую руку, и огонь угас. Несколько мгновений она не шевелилась — досаждало колкое, терпкое ощущение в ладони; но оно вскоре должно пройти. Вот, прошло.