Снова Казанова (Меее…! МУУУ…! А? РРРЫ!!!)
Шрифт:
И, наконец (the last, but not the least) – Георгий Бен. Мой самый близкий друг. Блестящий знаток английского языка, он дебютировал в переводе раньше всех нас, участвовал в однотомнике Лонгфелло (1958), потом ещё в двух десятках сборников, Байроном занялся тоже охотно. Был в то время великий мастер на забавные капустники – магнитофонные спектакли, которые сочинял и исполнял со своей тогдашней женой Светой, подготавливая эти капустники к каждому более или менее массовому сборищу, к дням рождения, Новому году и проч. и проч. Иногда и я помогал ему.
Эмигрировал он один, почти одновременно со мной (с разницей в десять дней), пожил в Израиле, покрутился в Америке, проехав её из конца в конец, потом работал в Мюнхене на радио «Свобода» и наконец перешел на Би Би Си, где и доработал до пенсии.
Бен, уже живя на западе, перевёл и опубликовал несколько знаменитых, запрещённых в СССР английских и американских романов [63] (антиутопию О. Хаксли «Блестящий новый мир», исторический роман Г. Фаста «Мои прославленные братья Маккавеи», «Помощник» Б. Маламуда, «Тьма в полдень» Кестлера, наконец две книги Германа Вука). Стихи он тоже продолжает переводить. Сейчас вот собирается издавать Суинберна, к которому всю жизнь возвращается [64]. Все годы нашей эмиграции мы видимся нередко, когда-то в Мюнхене, а теперь – в Париже и в Лондоне. Первая книга его избранных переводов, «Изменчивость», изданная в Израиле, содержала почти все его переводы, которые по тем или иным причинам в СССР напечатать было невозможно. Потом вышла книга «Последнее песнопенье», уже в наше время, поэтому в Питере. Там же издана и главная работа его и, наверное, главная удача – перевод шекспировского «Ричарда Третьего», которого (после «перестройки», естественно!) поставили несколько российских театров.
Название первой книги переводов Г. Бена, по-моему очень точно отражает характер тех переводчиков, которых не заносит ни в рабское копирование оригинала, ни в поэтическую отсебятину. Они идут по лезвию бритвы, между Сциллой и Харибдой, каждый раз меняясь, как бы входя в роль, данную им автором. Это переводчики-актёры. Таков, мне кажется, Г. Бен. В пределах избранного круга переводимых авторов он каждый раз перевоплощается, играя новую роль. Вместо «точности» – верность. И автору и себе.
< image l:href="#"/>Но вернусь к Татьяне Григорьевне. Еще одна работа ее – подготовка издания небольшой книжки стихов Байрона, которая в 1967 году вышла в серии «Сокровища лирической поэзии». Тут пришлось Татьяне Григорьевне пойти на некоторые компромиссы. В книгу попала пара-тройка переводов Вильгельма Левика, «гения банальности» как она его прозвала. Он был из числа переводчиков, живущих по принципу «не стой на виду, а не то переведу».
В сборник вошло даже одно стихотворение в занудном переводе Георгия Шенгели, который наклепал за свою жизнь несколько полных собраний сочинений разных поэтов, что-то с оригиналов, что-то с подстрочников, но, по выражению Эткинда, «читать это можно только под страхом смертной казни».
Когда я спросил Т. Г., почему она, как титульный редактор, взяла в книжку этот перевод, которым, к тому же, книга открывается, она сказала, что только 12 строчек взять у того, кто «перепёр на язык родных осин» полного Байрона, было даже отважным поступком с её стороны. Тем более, что издательский редактор, наш милейший Б. Б. Томашевский, просил её включить хоть что-то, аргументируя тем, что вот несколько раз прибегала в издательство вдова Шенгели, что он всё же покойник.
На это Т. Г. сказала: «Боба, дорогой, у каждого есть свой покойник, о котором надо позаботиться: у неё Шенгели, а у меня – Байрон». Но эти злосчастные 12 строк всё-таки взяла.
Наш Борис Борисович был очень скрупулёзным редактором, обращал пристальнейшее внимание на детали, так что после него уж точно никаких явных огрехов в переводе обнаружить было нельзя. Но порой из упрямства и «излишней учёности» наши переводы портил. Широко образованный, был он человеком к тому же достаточно громким. Спорить обожал!
«…Томашевский, С которым мы вдвоём, как ни придёшь, Дом Книги криками вгоняем в дрожь». [65]Походил он на пожилого, но вполне задиристого петушка.
В 1974 году Е. Г. Эткинд опять подвергся травле со стороны властей. Когда его в один день исключили из Союза Писателей и уволили из Педагогического института, многие коллеги, хоть профессора, хоть писатели, из трусости переходили на другую сторону улицы. А Борис Борисович, который чуть ли не на всех обсуждениях был яростным оппонентом Ефима Григорьевича, пришел к Эткинду с бутылкой водки и предложил «запить это дело и плюнуть!», что и было тут же сделано.
[65] В Доме Книги на Невском тогда помещалось несколько издательств, в том числе и «Гослитиздат». Позднее это издательство переименовали в «Художественную литературу».
Лет за пятнадцать до этого, в мае 1960 года назначен был в Доме Писателей вечер американской поэзии. Я предполагал прочесть на нём только что переведённого мной «Ворона» Эдгара По.
Я предчувствовал, что после этого чтения на меня посыплются бомбы. В большом, шестисотместном зале Дома Писателей могло поместиться немало людей, державшихся за традицию. Я понимал, что рефрен Эдгара, знаменитое «Nevermore», переданное мной с сохранением безнадёжности, как главного лирического мотива, но и с сохранением сходного с подлинным звучания, – «Не вернуть» [66], нарушает все традиции, требовавшие ставить тут либо дурацкое, как вот у Брюсова, «больше никогда», либо делать вид, что ворон так по-русски каркать и не научился. И в русском тексте, как у Бальмонта, или М. Зенкевича, ворон говорит упрямо всё тот же (или то же?) «невермор». (Я к этому русскому «невермор» видел прежде всего одну обязательную рифму – Беломор, и одну необязательную – Черномор).
Но бомбы попали в меня и Эдгара По совсем не оттуда, откуда я ждал их. За два дня до назначенного вечера американский лётчик-разведчик Пауэрс был «сбит» ракетой советских войск ПВО где-то над Свердловском и взят в плен. Как говорил мне мой приятель, с которым я познакомился уже в эмиграции, Артур Вернер, служивший как раз тогда в армии в том самом районе в должности планшетиста, а потом говорили и другие бывшие военные, той ракетой сначала был уничтожен охотившийся за Пауэрсом советский истребитель. А уж обломки этого истребителя и повредили самолёт американца так, что ему пришлось сесть на колхозное поле. В связи с этим событием, вечер американской поэзии немедленно отменили. Уже сравнительно недавно, лет через тридцать после этого события я написал шуточные стихи…
Воронья исторья
Баллада о том, как ракетчики в 1960 году сбили эдгаровского Ворона, и о том, как тридцать лет спустя его ещё и оклеветали (заодно с Синявскими) в лживых мимуяррррах
Как-то в небо над Свердловском, залетел U-2 неловко, (Видно в Штатах подготовка лётчиков – сплошной позор) И советский истребитель (за подробности простите) Полетел за ним как витязь, – но не состоялся спор, Сбит советской же ракетой, асс советский под забор Бух! Взлетит ли? Невермор. Но осколки крыльев грозных грохнулись с высот морозных, И середь полей колхозных янки сел и сдался он. …Дом писателей в то время, вечер затевал по теме 'Переводы из поэтов США', – а тут такой позор! И, приказами инстанций, заменён на вечер танцев, Был тот вечер, чтоб с тех пор Безо всяких предпочтений, от американских чтений Не осталось даже тени в Ленинграде – НЕВЕРМОР!!! Был задет ракетой меткой сам Ефим Григорьич Эткинд, Бен, Бетаки, Комарова, С. Петров и Щербаков, Так стукач Ве. Ге. Адмони помешал моей вороне, Прозвучать в пристойном тоне возле невских берегов, Он, в писательском загоне возле невских берегов, Каркнул: 'Пррроиски врррагов!' … Но история 'с приветом' не кончается на этом. Тридцать лет прошло, и что же? Ворон с книжкой прилетел, Я как раз сидел с бутылкой, сонно тыкал в сёмгу вилкой, И раздумывал, зачем же он сюда в Париж летел? Это чьи ты, дурень старый, приволок мне мемуары? 'Кто послал тебя, базаром отрывать меня от дел? Ворон: (театральным шопотом): Воронелл… И среди пустого сада, крылышки сложив как надо, За отсутствием Паллады, оглядевшись, сел на ель, Я ж, наученный Эдгаром, понял: это он – не даром, Задавать ему вопросы надо, несмотря на хмель: 'Старый Ворон, ты – свидетель в том, что знают даже дети: Кто хвастливей всех на свете, кто рифмует с дубом ель? Гаркнул Ворон: 'Воронель!!!' [67][67]… При чём тут переводчица Н. Воронель, читатель узнает в самом конце этой книги
Когда Н. П. Акимов, художественный руководитель Театра Комедии, сделал вместе с Т. Г. Гнедич блестящую инсценировку «Дон-Жуана», и началась работа над спектаклем, Т. Г. стала меня часто брать с собой на репетиции, и я перезнакомился с несколькими актёрами (и главное – актрисами театра.)
Репетиции были каждый раз сотворением нового спектакля. До сих пор в глазах у меня изящнейший ироничный актёр Г. Воропаев в роли Дон Жуана, знаменитая Зарубина (Екатерина Вторая) и бесконечно свободный, петушино-беззаботный, героически великий и смешной А. В. Суворов в исполнении бывшего тюзовца, блестящего актёра Тейха.