Чтение онлайн

Талоны у нас в отделе выдаются на неделю. И талоны – это единственный путь к физическому существованию. К еде и чистой одежде. К стабильности недельной мысли и рабскому смирению.

А у меня в кармане есть зефир. Три штучки, что не склевали проклятые птицы. Лимонная, клубничная и с яблоком.

И сейчас в моем кабинете так тихо, лишь только лампочка Ильича со скрипом покачивается под плесневелым потолком, собирая возле себя гигантских мух. Вот кто-кто, а мухи всегда будут в этом мире. Как признак стабильности и вечности. Такие надоедливые и падкие на слизь. Такие живучие. И нам давно надо у них поучиться. Пофигизму и наглости.

Три зефирки. И еще половина пакета дома в шкафу. Хм… Хватит ли мне на неделю? Еще самокрутки из земляного репейника и синтетический кофейный напиток. И это уже что-то!

На худой конец зайду к Мари. У нее бывает кисель и совместные полеты. Что ж, потеряю пару-тройку килограммов телесных масс, но и это же не конец света! А этим голодным беднягам еще пахать и пахать. Неделю. Практически без остановки…

Тогда все. Решено. Отдаю свои два бригадирских талона для них. И, может, мне это зачтется каким-нибудь богом, что уже давно покинул наши миры…

К солнцу. После войны редко бывает без дождей и туманов. Только в престижных районах Большого города поддерживают солнечный свет и разгоняют тучи.

У нас же оно бывает только за холмами всего несколько недель в году. Бригадиров туда частенько отправляют в отпуск, и ехать от нашей станции не больше железнодорожного часа.

А у нас в котловане всегда пасмурно, местами ливни и природная разруха. Поэтому тут много гнили. И тяжело дышать. Средний жизненный стаж рабочего в нашем отделе лет пять. Дальше на отселение в горы или в печку.

Пепел своих я всегда распыляю над озером, что на окраине парка, который и парком-то не назвать. Деревьев здесь нет, только обожженные стволы, покрытые редеющим мхом.

Ох, а как я обожжена и уязвима! С каждой новой чашей пепла, с каждой новой скупой слезой. Сегодня к бараку опять привезли чашу и красную краску. Для парадных качелей на радость вождям. И для похоронных отметок на камне. Возле озера.

Я хочу сохранить хотя бы их скупые имена после такой быстрой смерти. В мире, в котором они теперь не нужны и в котором я просто пытаюсь сохранить человека в себе…

Если бы в нашем мире проводили конкурс красоты среди жертв войны, она, без сомнения, победила бы. И никакие шрамы ее не портят!

Она рассказывает, что до войны ее семья была богатой. А мать была актрисой и яркой личностью. Мари говорит, что от нее ей достались смешливые ямочки на щеках и карие глаза. И как хороши ее гордая убитая осанка и кривые ключицы в тусклом свете настольного светильника, когда она переодевается.

Еще у нее есть красная помада из подпольной лавки в центре Большого города. И очень элегантные духи с лавандовым оттенком. А для меня, конечно же, летающая дрянь. Поэтому я здесь. С Мари всегда хорошо улетать. Душевно и тепло. И очень зажигательно. А я ей принесла зефир. Она заглатывает его своим красным, никогда полностью не закрывающимся ртом, и хохочет желтыми зубами. У нее мягкие кисти и бледная кожа.

Мне очень нравится Мари. Даже больше зефирного экстаза…

От голода и закончившегося зефира. Мне осталось протянуть дней пять на кофе и самокрутках.

Сижу в кабинете и стараюсь не думать больше о еде, медитативно поковыривая ногтем грязь на столешнице. Сверяюсь: талоны достанутся всем. И списки на следующую неделю верны.

У меня же в планах отдых за холмами. Заслуженный. С двухразовым питанием и лекторием по случаю партийных преобразований. Еще ходят слухи, что там отремонтировали бассейн. Но я совсем не люблю воду. Хотя это лучше, чем ничего. А что, я, наверное, вполне неплохо выгляжу в купальнике. Мне всего 38, и кроме желтых зубов и облупившихся ногтей, я очень даже ничего.

Смотрюсь иногда на работе в старое поцарапанное зеркало и вижу в отражении строгую, жестко потрепанную жизнью, но очень красивую женщину. Женщина. Лет десять назад в наших рабочих организациях окончательно стерли любые понятия о полах, отношениях и любви. Интересно, каково это, когда тебя любят? А каково, когда тебя со страстью обнимают и целуют, как это описывается в книгах и кино? Было ли это когда-то правдой?

И так хочется верить, что мои родители это испытали, а я стала плодом их любви. Или, может, любовь – это миф для конченных романтиков, которым точно не место в нашем мире? Я не знаю об этом наверняка. Но какая-то внутренняя человеческая жилка в моем сознании хочет в это верить. А верить в этом мире – такое же безумие, как быть романтиком.

Что ж, думаю, я уже достаточно безумна… Вплоть до голодных колик в своем животе…

Ко мне в кабинет зашел Тим. Он рассказывает о поломке в цехах. И что испустила дух очень важная деталь в станке. Он опечален. Ему кажется, что это катастрофа века. А мне кажется, что это чушь. Машины ничего не чувствуют. Даже прах в чаше уже ничего не чувствует. Но Тима мне жалко. Его бригада теперь не получит хвалебную добавку к талонам. Но я больше ничего не могу с этим поделать.

Мой желудок так сильно сводит, что в тишине издает громкие булькающие звуки. Наверное, это слышит и Тим. Но он продолжает причитать насчет оборудования, закатывая глаза и призывая к небесам. А у меня только вертится в голове мысль, откуда у него такие запрещенные замашки.

В нашем мире все уповают только на логику и расчет. Эмоции – это слишком губительно и совершенно не перспективно. Если оглянуться вокруг и на одно мгновение, предположим, прочувствовать обстановку, то можно сразу живым отправиться в топку.

Гниль. Грязь. Болезни. Трупы. Сырость. Дождь. Просвета нет. Любви нет. Доверия нет. Жизни нет…

Поэтому я стараюсь не чувствовать. И не оглядываться… Тим все продолжает говорить. Ему плевать, есть ли я перед ним или нет и слушаю ли. Он все равно бы говорил. Поток его мыслей и эмоций в какой-то момент иссякает, и он замолкает.

Только мой желудок продолжает булькать. И капать дождь за окном. Теперь Тим смотрит сквозь меня и направляется к выходу. Ему полегчало. Мне нет. Осталось еще четыре дня голодной тревоги…

Незапланированный.

Сон.

Непрекращающийся.

Сон.

Сон. Которым, как оказалось, мне сложно управлять.

Сон – это удивление человеческого сознания, что оно не может приподнять свое тугое тело.

Сон истощенного ребенка внутри меня…

Такой окутавший и зудяще-тревожный. И совершенно бесполезный для поддержания оставшихся сил. Ведь зефирки и самокрутки закончились еще позавчера. Зато столь ценный технологический процесс в цехах идет полным ходом, ни на секунду не прерываясь из-за чудесно спасенных бурлящих животов рабочих.