Чтение онлайн

Несомненно, для писателя и вообще всякого образованного человека это и есть идеал. У меня есть своеобразное правило: если нужно уточнить цитату, которую я прежде знал наизусть, то я внимательно перечитываю ее, потом закрываю книгу и в своей работе привожу цитату в том виде, в каком она отложилась в моей освеженной памяти. Я прибег к этому средству и когда писал эссе о романах Джейн Остен. Я заглянул в текст «Мэнсфилд Парк», нашел там фразу о том, что леди Бертрам больше беспокоилась о своем мопсике, чем о детях, потом закрыл книгу и воспроизвел цитату по памяти. Мое воображение нарисовало леди Бертрам, которая спокойно занимается рукоделием, не обращая внимания на детей, или, может быть, прикрывает ковриком колени, так же как мнительный отец Эммы Вудхауз. Мопсик совершенно вылетел у меня из головы, как это бывает через много лет после прочтения книги. Хорошо, допустим, я забыл про собачонку — не суть важно, однако две другие ошибки, допущенные в том же абзаце, — это наглядный пример того, как мое подсознание отчаянно подает сигналы активной части мозга: «Стой, стой! Ты забрел не туда и с каждым шагом увязаешь все глубже!»

Почему все мы предпочитаем опираться на память, а не сверяться с первоисточником? В конце концов человеческий мозг — орган, порождающий ошибки: миллионы ложных свидетельских показаний, данных в полиции, — очевидное тому доказательство. Мы полагаемся на память не только потому, что цитировать наизусть легче, нежели рыться на стеллажах, нам хочется щегольнуть — не перед другими, они ведь не узнают, что мы не заглядывали в книгу, если только специально не упомянуть этого в работе, — а перед собой. Но поскольку обращение к памяти неизбежно приводит к ошибке, можно сделать вывод, что бахвальство перед собой — это прямой путь (правда, мы встаем на него бессознательно) в плен заблуждений. Такое позерство влечет за собой ошибочность суждений, к вящему удовольствию нашего бессознательного «я». Отсюда следует второй вывод: мы желаем, чтобы нас уличили. Мы стремимся к унижению, хотим получить наказание за свои ошибки. Мы желаем быть униженными зато, что рисуемся перед самими собой. Память — наше тщеславие. Суета сует, сказал Екклесиаст. Замкнутый круг, возразите вы. В основе своей унижение — понятие религиозное, и значительная часть творчества Достоевского и Гамсуна посвящена идее о том, что мы алчем унижения. Блаженный Августин, великий религиозный теоретик заблуждений, первым выдвинул обоснованную теорию памяти. Он утверждал, что мы помним о чем-то лишь потому, что уже забыли об этом раньше. По крайней мере мне кажется, что он так говорил. Я мысленно вижу эти строчки, подчеркнутые на странице принадлежащего мне дешевенького издания его «Исповеди». Но сейчас я далеко от дома, и у меня нет возможности заглянуть в книги…

И вот наконец великий день настал, и я со своими бумагами и сумками благополучно поднялся на борт самолета ирландской компании «Аэр Лингус». Я летел в волшебную столицу Шотландии, названную в честь Эдвина, короля древней Нортумбрии, город-шедевр георгианской и викторианской архитектуры. Чтобы немного подкрепиться в пути, я выпил чаю, закусил печеньем и угостился парочкой отрывков из Бертрана Рассела [62] . Я не поверил своим глазам, когда через каких-нибудь сорок минут посмотрел в иллюминатор и увидел под крылом самолета не сопливо-зеленую океанскую гладь, как ожидал, а величественный замок, эффектно прилепившийся на вершине отвесной скалы вулканического происхождения!

Через час я уже прибыл в номер, полностью освободился от багажа и занялся глажкой с помощью прибора, которому подошел бы лишь один эпитет — «разъяренный».

«Если в отеле есть пресс для брюк, обязательно воспользуйся им», — припомнил я наставления жены. Сейчас мне в руки попало именно это орудие!

Я находился в процессе влезания в превосходно отглаженные брюки, когда тишину внезапно прорезал громогласный телефонный звонок. Спотыкаясь, я пересек комнату, схватил норовистую трубку и услыхал бодрый голос моего агента.

— Уже скоро! — воскликнул он. — Ты нервничаешь, Пат? Или, лучше сказать, автор «Карна»? Ха-ха!

Через некоторое время я ощутил необъяснимое беспокойство, поэтому решил, что мне необходима физическая нагрузка. Я несколько раз обежал вокруг отеля, а затем отправился в бар. После семи или восьми порций коньяку я ощутил, что готов к встрече с публикой.

Зрелище, представившееся нам на Шарлотт-сквер, было просто ошеломляющим. Во-первых — размер шатра.

— Добрый вечер, Эдинбург! — рявкнул я в пространство пустого (пока что) шатра. — Надеюсь, сегодня вы все чувствуете себя замечательно!

— Эй, леди! — окликнул я приближавшуюся к нам женщину и приготовился к братскому рукопожатию (я читал, как Аллен Гинзберг [63] приветствовал «братьев по цвету кожи» из поколения битников).

Она чуть улыбнулась и, к моему изумлению, прошла мимо!

— Боюсь, произошла ошибка, — донесся до меня ее голос. — Сегодня здесь выступает не ваш клиент, а Харольд Пинтер [64] .

— Харольд Пинтер? — переспросил мой агент.

— Да, это мой любимый писатель, — сказала женщина. — О! Взять хотя бы «Сторожа»!

Я едва не упал в обморок.

На севере за облаками задумчиво громыхнул гром. Сразу после этого на сцене появилась еще одна дама из организационной группы фестиваля. На груди у нее была прикреплена табличка с именем «МЭДЖ». Дама высказала вслух предположение, что я должен выступать «У Винни».

Как раз в этот момент, о чем ранее и предвещали сердитые раскаты над нашими головами, небеса окончательно решили разверзнуться, и струи ливня, подобно кнуту, со свистом начали хлестать палаточный тент.

Когда мы очутились на улице, мой агент расплылся в улыбке и фамильярно хлопнул меня по плечу:

— Не волнуйся, Пат! Это будут лучшие чтения в твоей жизни, а потом мы закрепим успех и отдохнем где-нибудь в клубе.

— Вот и молодцы! — поддакнула Мэдж на прощание и нырнула под навес, задержавшись лишь на секунду, чтобы выбросить остатки мутантного вида серой слизи, которая когда-то была программой фестиваля.

Мы молили разверстые небеса о пощаде и подбадривали друг друга мечтами о «бутылочке шампанского», которую мой агент торжественно пообещал купить, когда наши «испытания» закончатся. Он убеждал меня, что «игристые пузырьки шампанского» — гораздо приятнее холодного пива. В «Алексе» или где бы то ни было еще.

Нас встретила очередная элегантно одетая женщина, на этот раз с табличкой «ВИННИ».

— Какой ужасный ливень, — вздохнула она и прибавила: — Мы готовы начать в девять, мистер Маккаби.

— «Моэ и Шандон», — шепнул мой агент, когда мы последовали за дамой внутрь. — Только представь.

Винни улыбнулась и выглянула за дверь — не начала ли собираться публика. Не начала. Я немножко погулял, рассматривая книги. Надо отдать должное, библиотека была роскошная и в очень хорошем состоянии.

Листая один из детективов, я сильно удивился, услышав снаружи чей-то рев и звон разбитого стекла. Я поднял глаза и увидел клошара с выкаченными глазами, атакующего нашу дверь: он бросался на нее и размахивал битой бутылкой с острыми краями, извергая «бесконечный поток нечленораздельной тарабарщины» — иначе и не скажешь.

— Тимми, — будто все объяснив, бросила Винни и заперла дверь на замок. — Ну это уж чересчур! Он ворует книги и продает их. Думает, мы ничего не замечаем. Но мы все видим, правда, Мойра?

— Еще бы, — откликнулась Мойра. — На прошлой неделе он стянул четыре экземпляра «Просто Уильямса»! Этому пора положить конец! Мы были слишком снисходительны к нему, мистер Маккаби, слишком снисходительны!

— Ха-ха! — Я едва не сорвался на крик. — А я-то решил, что это любитель поэзии!

— Гм, — протянула Мойра, бросив взгляд на часы. — Кстати, пора бы начинать.

В дверь постучали.

— Не открывайте, — предупредила Винни. — Наверняка опять Тимми.

— Нет, слава богу, он ушел, — сказала Мойра. — Ты разве не слышала, как он пинал урны для пожертвований?