Чтение онлайн

Собирая вещи для короткой поездки в Нью-Йорк, я предавалась скромным, осторожным фантазиям. Я не воображала сенсационную сумму контракта, как у Z, но мысленно рисовала роскошный бар, заполненный восторженными читателями, моими читателями. Возможно, среди них будут и редакторы, очарованные рукописью моего романа, и под воздействием несомненного (но в то же время сдержанного) успеха моего рассказа и выступления они наперебой станут предлагать мне более высокие гонорары за издание. Я не увлеклась настолько, чтобы представить переговоры о съемках фильма (у меня еще оставалось благоразумие!), но в этой поездке мне виделось начало нового этапа моей жизни, конец моей литературной изоляции и теплый, хоть и запоздалый, прием в писательские круги Нью-Йорка. Это — я прямо чувствовала — станет зарей моей настоящей литературной карьеры.

Так случилось, что день чтений в модном баре в Гринвич-Виллидж совпал с проведением аукциона, на котором выставлялся мой роман. Была среда — она очень хорошо мне запомнилась, пусть и не теми впечатлениями, какими хотелось бы. Не могу сказать, что день был заполнен сумасшедшим трезвоном сотовых телефонов или стуком виртуальных молотков в разгар аукциона. Скорее, его разбавляли все более редкие и хладнокровные звонки моего агента, сообщавшего, что редакторы, которые должны были драться друг с дружкой за право издания моего романа, сначала по одному, а потом и по нескольку сразу, спокойно отказываются от торгов. К вечеру, когда я уже приготовилась ехать в богемный район Нью-Йорка, чтобы выйти на литературную арену, отказов набралось уже десять, и желающих торговаться больше не осталось. Десять заявок, десять отказов. Горячий денек.

Тем не менее мой агент, прекрасный и божественно великодушный человек, точно знал, что нужно сказать.

— Не волнуйтесь, — заверил он меня. — Мы пристроим вашу книгу. Знаете, Бекетт тоже очень плохо продавался.

Неискренняя лесть послужила тем бальзамом, который требовался моему уязвленному «эго», чтобы я накрасилась, надела туфли на шпильках и отправилась на выступление. Я утешала себя тем, что свидетелей моему унижению нет, а шанс прославиться хоть и уменьшился, но окончательно не пропал.

То есть я считала так до тех пор, пока не добралась до бара. Как я и представляла себе во время утомительного путешествия на поезде, заведение ломилось от публики. Было забито до отказа, так, что едва не трещали стены. Только вот на афишах, расклеенных повсюду, начиная от входа и заканчивая сценой, было напечатано лишь одно имя: Z. Большими, яркими буквами: Z. Правда, моя фамилия там тоже виднелась, наспех подписанная внизу от руки, где-то неправильно, где-то откровенно неразборчиво. Я оказалась довеском, принятой из милости сиротой, которой здесь не место. А все поклонники, о которых я мечтала, конечно, были ее поклонниками. Точно так же, как контракт на роман, переговоры о съемках и слава. В довершение ко всему выяснилось, что Z — невероятно милая женщина.

Пробираясь сквозь толпу, чтобы показаться на глаза администрации бара, я столкнулась с другим молодым писателем, которого встречала как-то раньше, члена престижного нью-йоркского литкружка.

— Вы тоже приятельница Z? Поэтому сегодня читаете вместе с ней? И вообще, как ваши дела?

На что я, идиотка, контуженная своим отчаянием, ответила чистую правду:

— Честно говоря, денек не задался. С утра я получила десять отказов на публикацию моего романа.

На его лице отразился такой ужас, будто я объявила, что больна проказой, лихорадкой Эбола или атипичной пневмонией. Безуспешно пытаясь сохранить светскую улыбку, он морщился, страдальчески дергался и гримасничал.

Я осознала глубину своей ошибки. Мало того, что поражение недопустимо в обществе, оно еще и заразно. Люди не только не хотят быть неудачниками, но и не желают с ними знаться.

Однако этот честолюбивый молодой литератор знал, что делать, дабы обезопасить себя и окружающих от угрозы, которую я собой представляла. Не переставая дергаться, корчить гримасы и одновременно улыбаться, он сказал:

— Ох. — Иной реакции мое признание у него не вызвало. А потом: — Вы знакомы с А?

Он схватил за локоть стоявшую рядом с ним женщину, точнее, девушку, и рывком развернул ее лицом ко мне. По ее плечам рассыпалась густая масса каштановых волос, а ей самой было едва ли больше двадцати.

— Вообразите, на этой неделе она продала сборник своих рассказов за сто пятьдесят тысяч долларов, а ведь она его даже еще не закончила! Невероятно, правда?

— Потрясающе. Мои поздравления.

Я даже улыбалась. Я вела себя любезно. Когда настала моя очередь, я встала и прочла отрывок из своего рассказа. После этого молча выскользнула из бара и уехала на такси. Я выдержала.

Много лет и публикаций спустя меня снова пригласили в тот же богемный бар, в этот раз на художественные чтения вместе с немолодой авторшей из Нью-Йорка — такой модной и популярной, какой только может быть писательница в возрасте за пятьдесят. Я немного ее знала и радовалась предстоящему выступлению, надеясь, что старые призраки наконец упокоятся в могиле, а я воочию увижу свой прогресс.

Мой муж поехал со мной, и в беседе перед чтениями эта мадам беспечно щебетала, то и дело называя его чужим именем; еще тогда мне, следовало увидеть в этом дурной знак. Писательница попросила пропустить ее вперед, и, конечно, я согласилась. Когда же в перерыве она подошла ко мне, волоча на буксире своего супруга — у обоих на лице читалось беспокойство, — я слегка удивилась.

— Как вы думаете, сколько займет ваше выступление? — спросила она.

Нам обеим отвели на чтения по пятнадцать минут.

— Столько же, сколько и ваше, — ответила я, — около четверти часа.

Она заморгала и скуксилась, хоть и не так выразительно, как мой юный коллега много лет назад.

— Господи, мне, право, так неловко, но вы ведь не будете против, если мы сейчас уйдем? Дело в том, что нам нужно домой…

Муж перебил ее, разведя ладони, словно тарелки, в жалобно-беспомощном жесте:

— Сегодня показывают «Клан Сопрано», — сказал он, пожав плечами.

По крайней мере у его жены хватило приличия покраснеть как рак, несмотря на модный кожаный жакет, столичные манеры и весь имидж «стильной штучки». Но послушать меня она не осталась.

В следующий раз, когда меня пригласят выступить в Гринвич-Виллидж, я хорошенько подумаю, стоит ли туда ехать.

Все это началось одной дождливой ночью в Рочдейле, поздней осенью 1993 года, в обшарпанной студии звукозаписи «Салон шестнадцать». Я пришел поговорить с Марком И. Смитом — бывшим коммунистом, бывшим докером и основателем одной из самых авангардных музыкальных групп современности — «Фолл». В компании звукоинженера Марк занимался сведением нового альбома под названием «Бунт среднего класса» и выглядел так, будто на ногах уже несколько суток. По правде говоря, когда я пришел в первый раз, он лежал в забытьи, вытянувшись на развалюхе софе, какую можно увидеть теплым летним вечером перед стоянкой микротакси. Проснувшись, он немедленно обрел форму и некую связность действий (точно также разрозненные элементы на кубистическом портрете внезапно сливаются в метафорическое целое), и из-за этого даже как-то не верилось, что он вообще спал.

Классовый боец, денди и блестящий интеллектуал, Смит — один из прирожденных аристократов. Он родился и вырос в Сэлфорде, а теперь живет в Прествиче, к северу от Манчестера. Его выступления с группой «Фолл» — рычащий вокал, пульсирующие толчки замысловатых текстов, которые он выплевывает, искривив рот, на фоне жестких, рвущих душу повторяющихся гитарных рифов, — буквально завораживают, как пляска шамана. В этом отношении он бойсианец [81] . Он также известен своей грубостью.