Чтение онлайн

Еда, печенье, кушать, лакомства и ужин – эти слова были для Лу священны. Принятие пищи превратилось в сакральный ритуал. Только представить себе – никаких больше драк, никакой охоты, никаких злобных двуногих, отгоняющих тебя от мусорного бака или от кормушки для кур. Лу на всю жизнь сохранил любовь к еде, и именно этим я пользовался, когда хотел обучить каким-то новым командам.

Как-то раз я попытался забрать у него миску, хотя он еще не закончил ее вылизывать. Он рыкнул, как, должно быть, тысячи раз рычал на других собак, защищая свою добычу – будь то дохлая крыса или черствый кусок пиццы. Теперь мы с ним были одной стаей, и он никому не мог позволить лишить его вожделенной миски, в которой сама собой по волшебству появлялась еда, прежде чем он убедится, что там не осталось больше ни единой съедобной крохи.

Я еще не знал тогда, как решать возникающие конфликты, поэтому схватил его за шкирку и строго отчитал. Мне повезло: Лу был еще совсем юным псом и беззаветно любил меня, своего спасителя. Он никогда больше не возражал, если я брал его миску, да и другие вещи тоже. Но если бы я рискнул обойтись таким образом с любым другим ротвейлером или овчаркой из тех, кого мне предстояло воспитывать позднее, я рисковал бы лишиться каких-нибудь жизненно важных частей.

Отдельного упоминания стоит приучение к туалету Лу привык мочиться и испражняться там, где ему приспичит, даже если это означало пустить струю на ногу задремавшей старушки в парке (она ничего не заметила, а я не стал говорить). На прежней квартире с этим не было никаких хлопот, он ничего не делал дома, но после переезда обострились все поведенческие проблемы. В первые же дни он начал мочиться на домашние растения, наложил кучу у дивана и стошнил на коврик в ванной. Если его рвало не колпачками от шариковых ручек или чем-то подобным, то обычно он это опять съедал, но вот более пахучие «подарки» оставлялись мне на обозрение.

Все это случалось исключительно по ночам. Я стал закрывать от него дверь в спальню, потому что из-за своей бессонницы он не давал спать и мне. Я купил ему мягкий собачий матрас и обустроил лежанку в самом теплом углу гостиной, за своим рабочим столом. Наутро я обнаружил, что весь дом усыпан обрывками поролона, как конфетти, а шерстяной наматрасник Лу перетащил на кухонный стол – и там благополучно заснул.

Однажды я проснулся в три часа ночи на шум и, прокравшись в гостиную, обнаружил, что он доедает очередной пульт от телевизора, который я перед этим убрал на шкаф. Не знаю, как он преодолел высоту в два метра, но звук, с которым Лу грыз пластмассу, напомнил мне, как его отец расправлялся с оленем.

Несмотря на все эти бесчинства, Лу со мной оставался разумным и вдумчивым псом. Он не был похож на маньяка, не носился, как угорелый хорек, угодивший в силки, он не выпендривался и не ломал комедию. Он просто скучал по дому и не хотел оставаться один. Временами казалось, он сам приходит в ужас от того, что творит, как лунатик, пришедший в себя в одном белье на карнизе. Если собаки способны испытывать недоумение – то это именно то, что порой выражала морда Лу.

Вечером, перед тем как отправиться спать, мы садились в темноте посреди гостиной и смотрели друг на друга, точно соревнуясь, кто первым моргнет. Мы держались из последних сил, потом я начинал смеяться, он фыркал и лизал меня в лицо, и мы начинали играть в игру, которую я называл «Сумасшедший пес». Лу изображал бешеного убийцу, а я – испуганного горожанина, потерявшегося в лесу. Он радостно рычал на меня, тыкался мордой в живот, потом принимался скакать по всей комнате. Через какое-то время он снова превращался в сумасшедшего пса, я пытался сбежать в спальню, но не успевал, и он снова меня «потрошил». Потом мы обнимались, я скармливал ему печенье и просил ничего не громить этой ночью. Иногда он даже меня слушался, но чаще всего поутру я опять обнаруживал, что мир вокруг непоправимо изменился в каких-то частях.

И наконец настал судный день.

Мне захотелось пива. В этом состояло все мое преступление. Пять минут, чтобы сбегать на другую сторону дороги в супермаркет. Пять минут.

— Я оставлю тебя дома одного на пять минут, — сказал я Лу и протянул резиновую обезьянку, набитую сырными шариками. — Ты ведь постережешь дом и не сойдешь тут с ума, правда?

Он взял обезьянку и положил на ковер. Потом, придерживая лапой, начал грызть.

— Молодчина, Лу. Сейчас я вернусь.

Я старался понемногу приучать его к одиночеству, совсем по чуть-чуть. Выхолил из лома в гараж и обратно – все было в порядке; в сад, чтобы выключить поливальную машину – ничего; в машину за забытой книжкой – нормально. Он дожидался меня за дверью со встревоженным видом, но в целом мой план работал. Я решил, что могу позволить себе сбегать за пивом. Для Лу не должно было возникнуть проблем.

Ради собственного спокойствия я запер его в коридоре, застеленном ковролином, и закрыл дверь в гостиную и в спальню. Чтобы Лу не скучал, я оставил ему обезьянку и другие игрушки, а в комнате включил радио.

— Веди себя хорошо, Лу, — попросил я его, глядя в ласковые темные глаза. — Очень тебя прошу.

После этого я вышел из дома, закрыл дверь и, чувствуя себя преступником, устремился в магазин.

Возвращаясь назад, я пристально всматривался – но, кажется, все было в порядке. Никакого потопа, пожара и полицейских мигалок. Я надеялся, что Лу встретит меня в прихожей, с обезьянкой в зубах.

Лу невозмутимо сидел посреди гостиной, нос у него был весь в крови. Примерно двести квадратных футов ковролина, покрывавшего пол в гостиной и в кабинете, были содраны и аккуратно скатаны – скатаны, я клянусь! — у стены, а под ними обнажился пыльный дощатый пол. Разбитая в щепы дверь гостиной была привалена к противоположной стене, как будто в комнату Конг-конг. Дверной косяк был выломан и разбит в щепы. В коридоре были сорваны и разгрызены лепные украшения, а в гипсокартонной стене, отделявшей ванную от прихожей, красовалась идеальная дыра, как будто он просовывал туда голову, когда меня искал.

Кухня представляла собой еще более впечатляющее зрелище. Окно, через которое Лу любил смотреть наружу, сидя на столе, было выбито целиком, осколки усеивали дорожку внизу. Судя по всему, разобравшись с гостиной и коридором, Лу решил выпрыгнуть в сад, и именно так он повредил себе нос. Чего я не мог понять – это как он ухитрился затем запрыгнуть обратно, ведь подоконник находился почти на высоте человеческого роста… и тем не менее он это сделал. Отделавшись в процессе одним-единственным порезом на носу. Ну, разве не чудо?

Меня не было всего пять минут. Я сел на пол и стал пить пиво.

— Для этого и нужны кредитные карты, — заявил Чет.

— Слишком дорого.

— Я не могу просто взять и заменить ту часть, которую он вырвал. Там ковролин настелен от стены до стены, а потом в кабинете. Если хочешь, чтобы все выглядело как раньше, придется менять целиком.

— Но не за две же семьсот!

— Ты сам сказал, что надо сделать тон в тон. Вот представь, что тебе ребенок изрисовал стену – ее же целиком придется перекрашивать, верно?

— Банка краски стоит десять баксов.

— Зато в мою цену входит работа и пожизненная гарантия от пятен.

Лу понюхал штанину Чета и ласково посмотрел на него снизу вверх.

— Гарантия от пятен?

— Ага. Но пятна от животных она не покрывает.

— Кто бы сомневался.

— А ты уверен, что весь этот кошмар – дело лап твоей собаки? — вопросил он внезапно, не сводя взгляда с Лу. — Он на вил такой… разумный.

— За пять минут.

— Такой славный. — Он погладил Лу по голове, почесал его за ушами. — И ковровое покрытие снимает быстрее, чем моя бригада: они бы так быстро не справились. Может, мне его нанять?

Я влез в долги, чтобы расплатиться за настил ковролина, починку окна, дверного проема, за новую дверь, лепнину и покраску прихожей. А что мне еще оставалось? Я должен был успеть раньше, чем Джемма и Лу приедут на выходные.

А еще я должен был изгнать из моего Лу демонов прежде, чем он нанесет нашему благосостоянию ощутимый урон. Я не хотел жить на улице, в Лос-Анджелесе это небезопасно. Конечно, нас приютили бы наши друзья-бандиты и даже временами могли бы угощать энчиладами, но такой выход не казался мне оптимальным. Лучше было починить Лу, и я позвонил Дину.