Чтение онлайн

— Я приняла решение, — сказала она спокойно. — А теперь оставь нас.

— Не могу. Я люблю тебя. — Леонардо мутило, будто он был на палубе захваченного бурей корабля; желудок выворачивало, а горло горело, словно он хлебнул щёлока. Он слышал отчаяние в своём голосе, но сдержаться не мог. Это неправда, это лишь дурной сон. Она любит его; он должен лишь сломить её решимость. И вдруг ему показалось, что всё это уже было. Он знал, что грядёт, ибо знал её. И следующие жуткие мгновения были так же предопределены, как вечное вращение планет на их неизменных небесных орбитах.

— Если ты вмешаешься и потревожишь мою семью — я стану презирать тебя, — сказала Джиневра. — Я отдала себя мессеру Николини. Со временем я полюблю его. Если ты действительно чувствуешь ко мне то, что я думаю, пожалуйста, оставь меня в покое.

— Не могу, — повторил Леонардо. Он с такой силой стиснул зубы, что они заныли.

Она вновь задрожала — но на сей раз прямо смотрела на Леонардо.

— Я не желаю видеть отца банкротом, чтобы на улицах и в Синьории висели на него pitturi infamanti [29] .

Гротескные изображения банкротов, предателей и клятвопреступников часто вывешивали в людных местах — их оплёвывали, мазали испражнениями и всячески над ними измывались.

— Леонардо, — прошептала Джиневра, — тебе не изменить моей участи. Ты должен уйти и забыть обо мне, потому что ни при каких обстоятельствах я не буду твоей.

— Прекрати сейчас же, — сказал Леонардо. — Всё это забудется через год, обещаю тебе. Как бы ни был серьёзен долг, твоей семье не грозит банкротство. Самое худшее...

— Самое худшее — мы станем нищими. Бесчестье не забывается. Я не смогу забыть. Мы — ты и я — навлекли на мою семью бесчестье. Я поклялась на священном надгробии матери жизнью отца, что никогда не поступлю так снова. А это, мой Леонардо, сильнее любви к тебе.

— Джиневра, — взмолился Леонардо, — это же был только заговор, чтобы твой отец смог расплатиться!

— Но теперь это дело чести.

— И честь должна взять верх над любовью и плотским влечением, — сказал подошедший Николини. Он стоял рядом с Сандро, как наряженное в цвета Пацци привидение: на нём были дамастовая куртка и длинная бархатная накидка, по которой золотом были вышиты щиты и дельфины. Николини вспотел, в волосах его блестели капельки пота; но человек в его положении, поднявшийся до равенства — довольно шаткого — с одним из знатнейших семейств, охотно потерпит неудобства такого вот богатого, тяжёлого, гербового наряда, какая бы ни была погода — лишь бы угодить семье, родства с которой он ищет. Николини кивнул Сандро и мимо него прошёл к Джиневре. Он протянул к ней руки со словами:

— Когда начался этот ужас с фейерверком, я испугался за твою жизнь. Благодарение Богу, мадонна, ты невредима.

Она сжала его пальцы, и он помог ей подняться на ноги. Он смотрел на Леонардо без злобы, ибо выиграл Джиневру.

— Да как же ты можешь говорить о чести, если знаешь, что мадонна Джиневра любит меня? — спросил Леонардо, сознательно принуждая противника схватиться за оружие. — Если знаешь, что мы с ней занимались любовью, покуда ты торчал наверху, в студии?

Джиневра отвернулась от него, а Николини встал между ними.

— О чести кричат лишь на людях, — холодно произнёс он, не спеша принимать скрытый вызов. — Ибо разве не обманом живёт цивилизованное общество, подобное нашему? И разве великий властитель не держит себя с подданными так, будто они равны? Припомни латынь, молодой человек: Humilitas seu curialitas [30] , но на самом деле они не равны. Так общество сохраняет вежливость и не роняет себя.

— Так искажаются порядок и правда, — сказал Леонардо. Лицо его горело, будто опалённое жаром. — И тебе всё равно, чем пахнут твои деньги.

— Быть может, я тоже фокусник, как ты... или алхимик. Ибо, видишь ли, мастер Леонардо, — прибавил он мягко, — я обращу уважение и учтивость мадонны Джиневры в любовь, — тут он глянул на Джиневру, — если мадонна соблаговолит открыть себя для моей страсти.

Джиневра смущённо потупилась.

Намёк Николини не остался незамеченным — Леонардо обнажил клинок. Телохранителей Николини тут не было — значит, бой будет честным.

— Леонардо, нет! — вскрикнул Сандро.

Но победила Леонардо Джиневра. Она повлекла Николини прочь, вцепившись в его рукав, как ребёнок, — а Леонардо остался стоять в одиночестве.

Николини остановился в отдалении, повернулся к Леонардо и сказал:

— Мне не нужны телохранители, чтобы защититься от твоей шпажонки. Но прошу тебя — сделай так, как говорит мадонна, и это пойдёт во благо всем нам.

И он увёл Джиневру. Они скрылись из виду за баррикадой, на людной площади. Леонардо так и застыл на месте с клинком в руке.

— Идём, — позвал Сандро. — Пошли в «Дьявольский уголок». Нам бы надо выпить... и поговорить.

Леонардо не ответил. Он смотрел на тысячи людей, преклонивших колена перед настоящей, священной иконой Божией Матери. Проповедник говорил с повозки, как с кафедры, прижимая икону к груди. За ним гигантским видением вздымалась статуя из папье-маше, карнавальная игрушка, которую помогал делать Леонардо. Её грандиозность подчёркивали тысячи горящих, высоко поднятых факелов, статуя обратилась в творение из чистого и святого духа, ибо как столь великолепный и совершенный образ мог быть сделан из простого дерева, бумаги, красок? Кающиеся, равно богачи и бедняки, молили о прощении. Многие сжимали кресты, и их общая коленопреклонённость казалась частью какого-то танца. Крича и жестикулируя, они тянулись к virtu [31] утраченного духа, умоляя и умиротворяя святую икону, чьи слёзы пролились над Флоренцией, затопив её бедой.

— Леонардо, — сказал Сандро, — ты не мог победить Николини.

Леонардо рывком обернулся к нему, словно вместо Николини собирался пронзить шпагой друга.

— Он не дурак, — продолжал Сандро. — В тени за мной прятались трое.

Леонардо только и мог, что кивнуть. Скрывая разочарование и унижение, он отвернулся от Сандро — и увидел перед собой Никколо.

— Никко! — ошеломлённо воскликнул Леонардо. — Я же велел тебе оставаться у повозок. Что ты скажешь в своё оправдание?

Никколо молча отвёл глаза.

— Объясни, почему ты ослушался, — настаивал Леонардо.

— Я не ослушался, Леонардо, — сказал Никколо, всё ещё потупясь, будто боялся взглянуть на своего мастера. — Но ты убежал и бросил меня... Я только хотел помочь тебе... если тут опасно.

— Прости, — пристыженно прошептал Леонардо.

И тогда юный Макиавелли нашёл его руку и крепко сжал, точно понимая природу боли, до которой ему ещё было расти и расти.

— Идём, Леонардо, мы не можем торчать здесь вечно, — сказал Сандро, но Леонардо, будто не слыша друга, всё смотрел во двор Дуомо.

Соединённые тьмой и тенями, Дуомо, Кампанилла и Баптистерия словно качались в освещённой факелами ночи, окутанные пеленой тумана. Дуомо теперь был зелёным и розовым, его аркады вздымались над вратами Брунеллески, в его глубоких окнах, как в зеркалах, отражались костры кающихся, которые останутся на площади на всю ночь — молиться. Ближние крыши хоть и не горели, но дымились. Раненых и мёртвых благословили и унесли в церковь; монашки заботились о живых и молились за тех, кого «Богоматерь на руках своих унесла на небо».