Чтение онлайн

Она нашептывала ей тысячу безумных слов, все очарование которых таилось в их выразительности. Она привела в такой беспорядок одежду молодой девушки, что та покраснела; она гладила ее шелковистые волосы, целовала ее ноги, колени, лоб, глаза и всем восхищалась. Молодая девушка подчинялась всему и лишь изредка тихонько, с бесконечной нежностью повторяла:

– Матушка!

– Видишь ли, моя доченька, – говорила затворница, прерывая свою речь поцелуями, – я буду очень любить тебя. Мы уедем отсюда. Мы будем счастливы! Я получу кое-какое наследство в Реймсе, на нашей родине. Ты помнишь Реймс? Ах нет, ты не можешь его помнить, ты была еще крошкой! Если бы ты знала, какая ты была хорошенькая, когда тебе было четыре месяца! У тебя были такие крошечные ножки, что любоваться ими приходили даже из Эперне, а ведь это за семь лье от Реймса! У нас будет свое поле, свой домик. Ты будешь спать в моей постели. Боже мой! Боже мой! Кто бы мог этому поверить? Моя дочь со мной!

– Матушка, – продолжала молодая девушка, справившись наконец со своим волнением, – цыганка все это мне предсказывала. Среди них была одна добрая цыганка, которая всегда заботилась обо мне как кормилица, – она умерла в прошлом году. Это она надела мне на шею ладанку. Она постоянно твердила: «Малютка, береги эту безделушку. Это сокровище. Она тебе поможет найти мать. Ты носишь мать свою на груди». Она это предсказала, цыганка!

Вретишница вновь сжала дочь в объятиях.

– Дай я тебя поцелую! Ты так мило все это рассказываешь. Когда мы приедем на родину, то пойдем в церковь и обуем в эти башмачки статую младенца Иисуса. Мы должны это сделать для милосердной Пречистой Девы. Боже мой! Какой у тебя прелестный голосок! Когда ты сейчас говорила со мною, это звучало как музыка! О Боже всемогущий! Я нашла своего ребенка! Возможно ли этому поверить? Нет, если я не умерла от такого счастья, от чего же тогда можно умереть!

И она вновь принялась хлопать в ладоши, смеяться и восклицать: «Мы будем счастливы!»

В эту минуту со стороны моста Богоматери и с набережной в келью донеслось бряцание оружия и все приближавшийся конский топот. Цыганка с отчаянием бросилась в объятия вретишницы.

– Матушка! Спаси меня! Они идут!

Затворница побледнела.

– О небо! Что ты говоришь! Я совсем забыла. За тобой гонятся! Что же ты сделала?

– Не знаю, – ответила несчастная девушка, – но меня приговорили к смерти.

– К смерти! – воскликнула Гудула, пошатнувшись, словно сраженная молнией. – К смерти! – медленно повторила она, пристально глядя на дочь.

– Да, матушка, – растерянно продолжала девушка. – Они хотят меня убить. Вот они идут за мной. Эта виселица – для меня! Спаси меня! Спаси меня! Они уже близко! Спаси меня!

Затворница несколько мгновений стояла, словно каменное изваяние, затем, с сомнением покачав головой, разразилась хохотом, своим ужасным прежним хохотом:

– О! О! Нет, да ты просто бредишь! Как бы не так! Потерять ее – и чтобы это длилось пятнадцать лет, а потом найти – и только на одну минуту. И ее отберут у меня! Теперь отнимут, когда она прекрасна, когда она уже выросла, когда она говорит со мной, когда она любит меня! Они придут сожрать ее на моих глазах, на глазах матери! О нет! Это невозможно! Милосердный Господь не допустит этого.

Конный отряд, видимо, остановился, и чей-то голос крикнул издали:

– Сюда, господин Тристан! Священник сказал, что мы найдем ее возле Крысиной норы.

Вновь послышался конский топот. Затворница вскочила с отчаянным воплем.

– Беги! Беги, дитя мое! Я вспомнила все! Ты права. Это идет твоя смерть! О ужас! Проклятие! Беги!

Она просунула голову в оконце и быстро отшатнулась назад.

– Стой, – тихо, отрывисто и мрачно сказала она, судорожно сжимая руку цыганки, помертвевшей от ужаса. – Стой! Не дыши! Везде солдаты. Тебе не убежать. Слишком светло.

Сухие ее глаза горели. Она умолкла. Крупными шагами ходила она по келье. Время от времени останавливалась и, вырывая у себя клок седых волос, рвала их зубами.

Вдруг она сказала;

– Они приближаются. Я с ними поговорю. Спрячься сюда, в этот угол. Они не заметят тебя. Я скажу, что ты убежала, что я тебя не удержала, клянусь Богом!

Она отнесла свою дочь, которую все время держала на руках, в самый дальний угол кельи, куда снаружи нельзя было заглянуть. Там она усадила ее, позаботившись о том, чтобы руки и ноги ее не выступали из тени, распустила ее черные волосы и, прикрыв ими ее белое платье, поставила перед ней свою кружку и камень – единственное ее имущество, – уверенная в том, что эта кружка и этот камень помогут ей скрыть дочь. Покончив со всем этим, она, немного успокоившись, упала на колени и принялась молиться. День только занимался, и Крысиная нора еще тонула во мраке.

В это мгновение возле самой кельи послышался зловещий голос священника.

– Сюда! – кричал он. – Сюда, капитан Феб де Шатопер!

При звуке этого имени, этого голоса Эсмеральда, притаившаяся в своем углу, зашевелилась.

– Не двигайся! – прошептала Гудула.

В ту же секунду у кельи раздался шум голосов, конский топот и бряцанье оружия. Тогда мать быстро вскочила и встала перед оконцем, чтобы загородить его. Она увидела большой вооруженный отряд пешей и конной стражи, выстроившийся на Гревской площади. Начальник спрыгнул с лошади и подошел к ней.

– Старуха, – сказал этот человек свирепого вида, – мы ищем ведьму, чтобы ее повесить. Нам сказали, что она у тебя.

Несчастная мать постаралась принять самый равнодушный вид и ответила:

– Не понимаю, что вы такое говорите.

Человек продолжал:

– Черт возьми! Что же он нам напел, этот сумасшедший архидьякон? Где он?

– Господин, – ответил один из стрелков, – он исчез.

– Ну, старая дура, – продолжал начальник, – гляди у меня, не врать! Тебе поручили стеречь колдунью. Ты куда ее девала?

Затворница, боясь отнекиваться, чтобы не возбудить этим подозрений, угрюмо и с показным простодушием ответила:

– Если вы говорите об этой высокой девчонке, которую мне час тому назад навязали, так она, скажу вам, укусила меня, и я ее выпустила. Ну вот! А теперь оставьте меня в покое.

Начальник отряда скорчил недовольную гримасу.

– Смотри не вздумай врать мне, старая карга! – повторил он. – Я Тристан Отшельник, кум короля Тристан Отшельник, понимаешь. – Оглядывая Гревскую площадь, он добавил: – Здесь на это имя отзывается эхо.

– Будь вы хоть Сатана Отшельник, больше того, что я сказала, я не скажу, и бояться вас мне нечего, – сказала Гудула, к которой снова вернулась надежда.

– Вот так баба, черт возьми! – воскликнул Тристан. – Так, значит, проклятая девка улизнула! Ну а в какую сторону она побежала?

Гудула с равнодушным видом ответила:

– Кажется, по Овечьей улице.

Тристан обернулся и подал своему отряду знак двинуться в путь, затворница перевела дыхание.

– Господин, – вдруг вмешался один стрелок, – спросите-ка старую ведьму, почему у нее сломаны прутья оконной решетки?

Этот вопрос наполнил сердце несчастной матери мучительной тревогой. Однако она не окончательно потеряла присутствие духа.

– Они всегда были такие, – запинаясь, ответила она.

– Будто! – возразил стрелок. – Еще вчера они стояли тут красивым черным крестом, который призывал к благочестию!

Тристан исподлобья взглянул на затворницу:

– Ты что-то путаешь, кумушка.

Несчастная сообразила, что все зависит от ее выдержки, и, тая в душе смертельную тревогу, она рассмеялась. На это способна лишь мать.