Чтение онлайн

«Поэтому на земле нет для человека врага большего (после дьявола), чем скряга и ростовщик, ибо он хочет быть богом над всеми людьми. Турки, воители, тираны — всё это люди тоже злые, но они все-таки должны давать людям жить и должны признаться, что они злые люди и враги, и они могут, даже должны, иногда смилостивиться над некоторыми. Ростовщик же или скряга хочет, чтобы весь мир для него голодал и томился жаждой, погибал в нищете и печали (насколько это зависит от него), чтобы только у него одного было все и чтобы каждый получал от него как от бога и [943] вечно был его крепостным. Тогда сердце его радуется, это освежает ему кровь. При этом он расхаживает в мантии из куньего меха, носит золотые цепочки и кольца, дорогие одежды, утирает себе морду, старается казаться и слыть добропорядочным, благочестивым человеком, который гораздо милосерднее самого бога, гораздо отзывчивее, чем матерь божья и все святые…

Язычники пишут о великих подвигах Геркулеса, как он осиливает столько чудовищ и ужасных страшилищ, спасая от них страну и людей. Ведь ростовщик — это громадное и ужасное чудовище, совсем как оборотень, все опустошающий, хуже Какуса, Гериона или Антея и т. д. И, однако, он украшает себя и принимает благочестивый вид, чтобы не видели, куда деваются быки, которых он втаскивает задом наперед в свое логовище».

{Прелестнейший портрет капиталиста вообще, который делает вид, будто от него исходит то, что он тащит в свою пещеру от других, заставляя все это двигаться задом наперед, чтобы казалось, что это вышло из его пещеры.}

«Но Геркулес должен услышать рев быков и крики пленников и разыскать Какуса даже среди скал и утесов, чтобы освободить быков от злодея. Ибо Какусом называется злодей, благочестивый ростовщик, который ворует, грабит и пожирает все. И все-таки он как будто ничего не делал дурного; и думает, что даже никто не может обличить его, ибо он тащил быков задом наперед в свое логовище, отчего по их следам казалось, будто они были им выпущены. Таким же образом ростовщик хочет одурачить весь мир, будто он приносит пользу и дает миру быков, между тем как он хватает их только для себя и пожирает…

Поэтому ростовщик или скряга на самом деле не является настоящим человеком; он и грешит не по-человечески; он должен быть оборотнем, хуже всяких тиранов, убийц и разбойников; он почти столь же зол, как сам черт. Но он живет не как враг, а как друг и гражданин, пользуясь общей безопасностью и миром. А между тем он грабит и убивает ужаснее всякого врага, убийцы и поджигателя. И если колесуют и обезглавливают грабителей с большой дороги, убийц и разбойников, то во сколько раз больше следовало бы колесовать и четвертовать всех ростовщиков и изгонять, предавать проклятию и обезглавливать всех скряг…»

Все это в высшей степени живописно, и вместе с тем здесь метко схвачен характер, с одной стороны, старомодного ростовщичества, а с другой стороны, капитала- вообще — с этим «interesse phantasticum»{188}, с этим «возмещением ущерба, от природы присущего» деньгам и товару, с этой общей фразой о приносимой ростовщиком пользе, с этим «благочестивым» видом ростовщика, который не похож на «других людей» и создает видимость, будто он дает, тогда как на самом деле он берет, будто он выпускает, тогда как на самом деле он тащит к себе, и т. д.!

* * *

«Большое преимущество, связанное с обладанием золотом и серебром вследствие того, что оно дает возможность выбора благоприятных моментов для покупки, постепенно вызвало к жизни ремесло банкира… Банкир отличается от старого ростовщика тем, что он дает взаймы богатым и редко или никогда — беднякам. Поэтому он одалживает с меньшим риском и может позволить себе делать это на более легких условиях; по обеим этим причинам он не навлекает на себя ту народную ненависть, которая сопровождала ростовщика» (Newman, F. W. Lectures on Political Economy. London, 1851, стр. 44).

Вместе с развитием ростовщичества и денег развивается принудительное отчуждение феодальной земельной собственности:

«Введение денег, которые покупают всё, и, как следствие этого, защита интересов кредитора, одолжившего свои деньги земельному собственнику, приводят к необходимости законного отчуждения земельной собственности для взыскания долга» (John Dalrymple. An Essay towards a general history of Feudal Property in Great Britain. 4th edition. London, 1759, стр. 124).

[944] «По мнению Томаса Калпепера (1641 г.), Джозаи Чайлда (1670 г.), Патерсона (1694 г.) богатство зависит от хотя бы даже насильственного понижения процентной ставки с золота и серебра. Это мнение господствовало в Англии в течение почти двух столетий» (Ganilh [Des systemes d'economie politique. Seconde edition. Tome premier. Paris, 1821, стр. 58–59]).

Когда Юм, в противоположность Локку, доказывал, что процентная ставка определяется нормой прибыли {189} , он уже имел перед собой гораздо более высокое развитие капитала. Еще больше это относится к Бентаму, когда он в конце XVIII столетия писал свою защиту ростовщичества [167] .

Начиная с Генриха VIII до Анны имеет место снижение процентной ставки в законодательном порядке.

«В средние века ни в одной стране не было общей процентной ставки. Прежде всего строгость попов. Ненадежность судебных гарантий в отношении возврата ссуд. Тем выше процентная ставка в отдельных случаях. Незначительность денежного обращения, необходимость производить большую часть платежей наличными деньгами, так как банковое дело еще не развилось. Поэтому большое разнообразие как в размере процента, так и в самом понятии ростовщичества. Во времена Карла Великого считалось ростовщичеством, если брали 100 %. В Линдау на Боденском озере к 1344 г. местные бюргеры брали 2162/3 %. В Цюрихе Совет определил как законный процент 431/3 %. В Италии иногда приходилось платить 40 %, хотя в XII–XIV столетиях обычная ставка не превышала 20 %. Верона установила как законный процент 121/2 %. Император Фридрих II в своем постановлении указал 10 %, но это только для евреев; о христианах он не хотел говорить. В Рейнской Германии 10 % уже в XIII столетии были обычной ставкой процента» (Hullmann. Stadtewesen des Mittelalters. Zweiter Theil. Bonn, 1827, стр. 55–57).

Огромные проценты в средние века (поскольку они взимались не с феодального дворянства и т. д.) покоились в городах в значительной мере на огромных «прибылях от отчуждения», получаемых купцами и городскими ремесленниками с деревни, которую они надували.

В Риме, как и во всем древнем мире, исключая особенно развитые в промышленном и торговом отношении торговые города, как например Афины и т. д., ростовщичество было для крупных земельных собственников таким средством, которое позволяло им не только экспроприировать мелких собственников, плебеев, но и овладевать самой личностью их.

В Риме ростовщичество первоначально было свободно. Закон Двенадцати таблиц (303 год от основания Рима) «установил процент с денег в 1 % в год (по Нибуру — 10 % в год)… Эти законы скоро были нарушены… Дуилий (в 398 году от основания Рима) снова ограничил ставку процента одним процентом в год (unciarium foenus{190}). В 408 году эта ставка была уменьшена до 1/2 %. В 413 году ссужение денег под проценты было вообще запрещено плебисцитом, который провел трибун Генуций… Нет ничего удивительного в том, что в такой республике, где гражданам запрещалось заниматься промышленностью, оптовой и розничной торговлей, запрещению подверглась также и торговля деньгами. Такое положение продолжалось в течение трехсот лет, до взятия Карфагена. [Затем было разрешено взимать не свыше] 12 % в год. Обычная ставка годового процента составляла 6 %… Юстиниан установил процентную ставку в размере 4 %. Usura quincunx{191} у Траяна означает законный процент в размере 5 %… В Египте в 146 году до Р. X. законный коммерческий процент составлял 12 %» (Dureau de La Malle. Economie politique des Romains. Tome second. Paris, 1840, стр. 259–263). [944]