Чтение онлайн

В начале тридцатых годов на "границе" строили театр. Севастьянов приехал тогда из Москвы в командировку и не узнал знакомого места. Поле было изрыто котлованами, завалено строительными материалами, ходили паровозы, выбрасывая кучевые облака, в облаках передвигались краны... Театр построили великолепный, с самой большой и самой усовершенствованной в мире сценой, из самых дорогих материалов, во всех газетах писали о нем...

В войну он был разрушен фашистской бомбой.

Теперь его опять поднимали из праха...

Но все это позже. В юношеские годы Севастьянова на "границе" колосился овес. Тут хорошо было петь хором, никто не мешал. И можно было, устав, посидеть на низенькой травке, пахнувшей пылью и повиликой.

10

– Как вы считаете, - спросила Зойка маленькая, - мы целый день спорили: человек работает, чтобы жить, или же он живет, чтобы работать?

Зоя большая сказала, покусывая колосок:

– Я считаю - он работает, чтоб жить.

– И я!
– сказал Ленька Эгерштром, который по-прежнему крутился перед большой Зоей и во всем ей поддакивал.

– Так какой же ты после этого комсомолец!
– тихо сказала Зойка маленькая и немножко задохнулась от негодования.
– Какой ты комсомолец, если ты так считаешь!

Ленька стал оправдываться:

– Ну хорошо. Если бы мои братья не работали в посадочной мастерской, на что бы мы жили? Нам не на что было бы жить. А ты думаешь, это очень приятная работа? Как же! У них вся одежда пахнет кожей, и волосы, и руки, никаким мылом не отшибешь, ни одеколоном, ничем. А они молодые парни. А девчатам это не нравится. Так, по-твоему, кто-то специально должен жить, чтобы работать на посадке?!

– Это частный случай!
– возразил Семка Городницкий.

– Ну конечно!
– сказала Зойка маленькая.
– Частный и ничтожный.

Спирька Савчук сказал, что приятная работа или неприятная настоящего коммуниста это не должно интересовать. Это интеллигенция (Спирька произносил: интеллихэнция) выдумывает насчет приятности и неприятности. Кто не трудится, тот не ест. И все.

Желтые желваки ходили по Спирькиным скулам, желтый штопор чуба торчал из-под козырька кепки, папироса, свисающая с губы, придавала Спирьке утомленный, разочарованный вид. В свое время, после изгнания белых, он был вожаком группы ребят, потребовавших, чтобы интеллигентов не пускали в комсомол: у них пускай будет своя организация, говорили эти ребята, а комсомол - только для рабочих. К интеллигентам они причисляли всех учащихся, без различия классов. "Молодежная трудовая оппозиция" - так звала себя Спирькина группа - митинговала и шумела по всему городу, распаляя страсти, пока губком партии не положил конец этой заварушке. "Молодежной трудовой оппозиции" предложили прекратить раскольничью деятельность, и Спирька, лишившись трибуны, заскучал и закапризничал. Между приступами малярии - его трепала малярия - он то эпатировал нэпманов на улице, то закатывался с неподходящими ребятами в пивнушку, то вдруг окружал большую Зою тяжелым, настойчивым, каким-то неприязненным вниманием...

– Если ты не паразит, - закончил Спирька, - работай, что тебе советская власть велела, и все. На то существуешь.

– Несколько примитивно, - сказал Семка, - но тем не менее соответствует истине.

Зойка маленькая спросила:

– Если цель жизни не в том, чтобы приносить пользу людям, то в чем же?..

– Смотря каким людям, - сказал Спирька Савчук.

– Рабочим и трудовому крестьянству, - заботливо уточнил Семка.

– ...Неужели в том, - продолжала Зойка, - чтобы жить для собственного удовольствия? Трудиться для продления собственной жизни?..
– Она пожала плечами с презрением.

Севастьянов сказал: все-таки приятная работа - не выдумка, есть много разных хороших работ, самая же лучшая - газетная; и не только печататься в газете, но и собирать заметки, и принимать подписку, и что угодно. Если бы даже за это не платили никакой зарплаты, он все равно бы это делал и ни на что не променял.

– А на жизнь где брал бы?
– спросили они.

На жизнь подрабатывал бы. Например, опять бы пристроился разгружать баржи.

Зойка сказала: мало ли что. Вопрос поставлен принципиально. Жить ради наслаждения способен только мещанин. Она нервничала неспроста, они с Зоей большой, видимо, крепко поспорили на эту тему. Зои стали часто спорить, и маленькая, из воспитательных соображений, переносила вопрос на обсуждение коллектива. А ребят, бывало, хлебом не корми, только дай порассуждать о таких вещах.

Они чувствовали потребность определить - как им вести себя в новой жизни. Еще многое в этом смысле было туманно, они же хотели ясности во всем.

Однажды обсуждали: этично ли хорошо одеваться? Леньку Эгерштрома старшие братья устроили к себе в посадочную мастерскую, и он оделся шикарно - завел модные брючки-"бутылочки" из синего шевиота, модные туфли "щучки" и рубашку "апаш". И вот по поводу его роскошного вида зашел разговор: правильно ли, что комсомолец ходит в туфлях из чистого шевро и брюках, за шитье которых заплачена частнику-портному громадная сумма? Допустимо ли это для человека, носящего значок Коминтерна молодежи, когда во всем мире, кроме Советской республики, массы еще угнетены и обездолены и, скажем, в Германии на окраинах городов люди ютятся в жилищах, сделанных из ящиков, потому что нечем платить за квартиру, и дети питаются картофельными очистками?

Зойка маленькая била кулачком по ладони и говорила страстно:

– Недопустимо, недопустимо!

– Ребята, да подождите!
– кричал Ленька Эгерштром.
– Ребята, да постойте! У нас на посадке все так одеваются, что я, виноват? Если хотите знать, я еще столько не заработал, мне братья дали денег и сказали: "Оденься хорошо, а то ты как белая ворона". У нас на посадке здорово платят - что я, виноват?

Но о Зойке маленькой было известно, что ее отец, железнодорожный проводник, зарабатывает еще лучше, чем братья Леньки Эгерштрома, и Зойка единственная дочь, и отец с матерью хотели бы одеть ее как куклу, а она не позволяет. Разумеется, ее слово весило больше, чем Ленькино.

– Значит, - спросила вдруг Зоя большая, - и шелковые чулки нельзя носить?

– Конечно!
– сказала Зойка маленькая.

– И лакированные туфли нельзя?

– Ты же слышала!

– И замшевые перчатки? И белье с кружевами?
– спрашивала большая Зоя.

Все посмотрели на нее. Она шла в своих парусиновых туфлях, надетых на босу ногу, в с тираном-перестираном платье, у нее не было ни шелковых чулок, ни замшевых перчаток, ничего, кроме старого платья и грубых туфель. Неужели, подумал Севастьянов, и она, как Нелька, мечтает о барахле, выставленном в магазинах, но ведь Нелька - отсталая девчонка из Балобановки, а Зоя большая дружит с передовыми ребятами и читала "Джимми Хиггинса".

– Зоенька, - сказал Семка Городницкий, - не надо, чтобы мы думали о тебе хуже, чем ты есть. На черта тебе вся эта дрянь, ты прекрасна и так.

11

С обеими Зоями Севастьянов познакомился еще в двадцатом году.

В том году болели тремя тифами: сыпным, брюшным и возвратным. Умирали больше от сыпного. На плакатах была нарисована вошь. Магазины стояли заколоченные. Бандитов развелось гибель, по ночам в разных концах города бахали выстрелы. И было множество студий, где читали стихи, рисовали картины и танцевали босиком по методу Айседоры Дункан.

Югай сказал:

– Возьми какого-нибудь хлопца или дивчину, кто у нас разбирается в стихах?

– Семка Городницкий разбирается.

– Вот. Возьми Городницкого и сходите на Лермонтовскую, - Югай назвал номер, - там какой-то поэтический цех открыли, надо посмотреть, что за цех.

Лермонтовская улица была тихая, с бульваром, с четырьмя рядами сероватых от пыли деревьев. Поэтический цех помещался в бывшем буржуйском особняке, одноэтажном, из ноздреватого серого камня. Особняк стоял в глубине цветника. Клумбы заросли бурьяном, на дорожках валялись окурки, но высокие прекрасные розы цвели над этим запустеньем - чья-то рука берегла их. В распахнутых окнах мелькали молодые лица.